— Не знаю… — наморщила лобик Лиза — но не менее миллиона за килограмм живого веса.
Пока мы пикировались, листовка достигла стола детей. Паша приосанился: его отец весьма значим для его врагов!
— Я так скажу, друзья мои, — говорю я, кивая на листовку — значительная часть этих денег посулили из-за вас. Это вы создаёте новые, невиданные доселе устройства, которые изменят мир до неузнаваемости. И сумма, на самом деле, совершенно ничтожная. Это тупой британской матросне и диким туарегам, что слаще морковки ничего не едали, триста тысяч золотых немыслимые деньги. А мы с вами, когда дело дойдёт до внедрения разработок, будем получать даже не миллионы, а миллиарды.
Мои сотрапезники с горящими глазами смотрят на меня.
— К чёрту миллиарды! — говорит Рогожин — Главное, что я получил, это свобода творчества, и деньги меня интересуют лишь в смысле: хватит из на опытные и конструкторские работы, или недостаточно!
— Верно говорите, Пафнутий Львович! — горячится Полубешкин — Ах, как верно! Я считаю ровно так же!
Договорить нам не дали. Сначала прибежал дозорный:
— Шаги в коридоре!
Потом мы и сами услышали крики боли — это нападающие ногами прошлись по шипам, а три сантиметра заточенной проволоки в ногу, да неожиданно — очень и очень неприятно.
Встаю из-за стола и командую: в первую смену пойду я, мой сын, Павел Юрьевич и Осип, мой телохранитель. Остальных прошу разместиться здесь, и постараться не волноваться.
Щелчок выключателя, и коридор залит ослепительным белым светом. Больно даже моим глазам, хотя я только что из светлого помещения. А каково английским абордажникам, что преодолели уже пять метров коридора и на ощупь убирают шипы из-под ног, и думать не хочется.
— Спасибо, папа, что взял меня в бой. — тихонько говорит Паша.
— Знаешь, Павел Юрьевич, бой это совершенно недетское дело, но ты Булгаков, ты должен быть первым во всём, особенно там, где трудно. Сейчас ты стрелять не будешь, постоишь на подхвате.
— Так точно, буду на подхвате.
— А теперь я займусь неприятной работой.
Я поднимаю карабин, и через амбразуру выцеливаю английского офицера.
Спустя час, в начале коридора образовался завал из трупов. Воняло как на скотобойне, хорошо хоть сквозняк тянул не в нашу сторону, а на наших врагов, иначе можно было бы сойти с ума от запаха крови, густо замешанного на эманациях злобы и смертельного ужаса. И очень хорошо, что я, сообразив с самого начала, велел стрелять только в головы и в грудь — иначе тут воняло бы ещё и дерьмом из потрохов британцев, желающих быстро разбогатеть. Я стреляю аккуратно, стараясь одним выстрелом вывести противника из строя: тяжёлая десятимиллиметровая пуля делает приличного размера дыры, дробя окружающие ткани, так что хватает и одного попадания. А расстояние тут маленькое, чуть больше, чем в тире пневматического оружия, так что из мощного карабина попадаешь точно туда, куда прицелился.
Паша пристроился а меня в ногах, он нашел выбоину, куда поместился целиком, отодвинул отпиленный, но оставленный кусок каменного блока, и у него получилась прекрасная позиция.
— Папа, отсюда видно, как в тебя прицеливаются. Разреши открыть огонь!
Вот ведь какой молодец парень! Не только знает о дисциплине, но и применяет её к себе. Ложусь на пол, из этого положения оцениваю позицию, оборудованную сыном. Да, всё отлично: между стеной и каменным блоком просвет сантиметров тридцать в высоту и десять — в ширину. Стрелять из пистолета удобно. Вот прекрасный выступ, в который можно упирать рукоятку пистолета.
— Хорошо, Павел Юрьевич, но крайне осторожно. Выступ на полу видишь? Упирай в него рукоятку, тогда выстрел будет точным, а отдачу погасит камень. И береги руки.
С этого момента наши дела пошли намного лучше. Я контролировал коридор вообще, а Паше был виден небольшой закуток, не видный мне, но куда совались британцы, пытаясь выцелить меня. Смертельно Паша никого не ранил, чаще он попадал либо в приклады и ложа ружей, в руки и плечи стрелков, но этого более чем достаточно. И, откровенно говоря, уж лучше погибнуть от пули в лоб, чем пару недель промучиться с раздробленным плечевым суставом, а потом всё-таки помереть, от неизбежной на английском флоте гангрены.
— Пашенька, сынок, — послышалось сзади — ты не сильно рискуешь?
Это мама, Елизавета Алексеевна пришла с подносом, на котором три чашки чаю и три крошечных бутерброда.
— Нет, мамочка, я не сильно рискую. — степенно отвечает Паша, принимая свою чашку — Вот возьми зеркало, посмотри, и увидишь, что в сторону неприятеля идёт поток отражённого света, и вспышки от моих и папиных выстрелов для неприятеля в таком сиянии незаметны.
Лиза берёт из рук сына зеркало, осматривает дальний конец коридора, трупы, валяющиеся навалом, и укоризненно смотрит на меня: подобные неприятные вещи рано видеть ребенку.
Я не успел ответить, за меня заступился сын:
— Мамочка, сидя в дальнем отсеке, я бы навоображал себе намного больше и страшнее, чем есть на самом деле. Вот ты пришла нас проведать, кстати, спасибо тебе за это, и убедилась, что всё не так страшно, правда?
