Полицейский целится то в одного, то в другого. Перед ним – жена Михаила, в медицинском халате и респираторе, какая-то худая женщина с диким взглядом, кутающаяся в махровое одеяло, и хмурый долговязый мужчина в пиджаке и выглаженных брюках. Гости – с незакрытыми, усталыми лицами, пытаются спинами заслонить что-то… прозрачную коробку на колесиках, в которой…
– Ни с места! – орет полицейский на сделавшего шаг вперед мужчину. Тот замирает, ссутулившись и чуть приподняв руки.
Грин быстро смахивает струящуюся по лбу воду, шарит на поясе, не сводя взгляда с задержанных. Наконец скользкой рукой хватает наушник, вставляет в ухо.
– Оператор! Наряд сюда, немедленно! Нет, спецнаряд! Угроза заражения! – четко говорит полицейский, уверенный, что координаты его местоположения уже отобразились на экране в участке.
– Дэн, – начинает Мария, поправив респиратор, – я могу всё объяснить…
– На пол! – орет Грин, тыча пистолетом. – Немедленно! Руки за голову! Ноги расставить!
Задержанные падают, и он замечает в прозрачной коробке младенца. Лежит на спинке, шевелит ручками и ножками, кричит, весь красный от натуги, но из-за непроницаемых стенок ничего не слышно. Младенец. Живой младенец. Господи…
Ночная улица освещена желтым светом фонарей, сделанных под старину: круглый плафон на длинном тонком столбе. По дороге, проложенной когда-то для колесного транспорта, хлещет дождь. Тротуары пусты. Частные дома вдоль улицы, двух- и трехэтажные, – роскошь, которую можно позволить себе только здесь, у реки, на границе. У каждого есть собственный дворик, огороженный двухметровым забором. Калитки многих открыты – здесь не боятся воров. Нередки и те дома, в которых уже давно не живут. Эти опечатаны, полиция порой проверяет их.
Молния на миг озаряет гряды огромных небоскребов на противоположном берегу. Большинство из них пустует, как и весь центр города. Раньше здесь жило около пяти миллионов, теперь же не осталось и ста тысяч.
Грин стоит, опершись спиной о забор. Вода стекает по его лицу, задумчивому, грустному. Полицейский поднимает голову к темному небу, сверкающему и грохочущему, закрывает глаза, хмурится. Как же всё это… бессмысленно. Не верил же, не хотел приходить, но чертов информатор оказался прав: Журавль действительно принимает у себя зараженных. Неспящие – так их называют?.. Это уже действительно слишком.
Когда прибыл наряд, Журавль пытался что-то объяснить Грину, умолял, даже предлагал деньги, но полицейский лишь кричал:
– Я и без того закрываю глаза на твоего старшего… на Глеба, выродка твоего, мародера! Да, знаю, что ходит в Европу и что сейчас он там! А ты… ты тут еще и бизнес делаешь! Сколько они платят за это? А?! Сколько?!
Потом в подвал ворвались люди в белых костюмах биологической защиты, начали всё поливать обеззараживающим раствором, проверяя приборами наличие вируса. Семейную пару, стоявшую смирно и не сопротивлявшуюся, нарядили в специальные костюмы. Но когда один из сотрудников хотел взять младенца, женщина сорвалась: с воплем бросилась к прозрачной коробке. Еле смогли удержать.
– Не трогайте моего ребенка! – кричала женщина, вырываясь. – Ублюдки! Вы все сдохнете! Вирус сожрет вашу гнилую империю!
В синий фургон завели троих: двух зараженных и Михаила Сергеевича (до этого он буквально на коленях умолял, чтобы его жену Марию оставили с детьми). Младенца занесли в той же коробке. Он мирно спал. Всё еще живой…
Они уехали десять минут назад. Грин вспоминает удаляющийся фургон, парящий в двадцати сантиметрах над дорогой на магнитной подушке. Второй фургон стоит здесь, на обочине.
Из калитки выходит один из сотрудников в костюме биологической защиты. Он поднимает прозрачное забрало и обращается к Грину:
– Сэр, дезинфекция произведена. Опечатывать дом?
– Нет, – говорит тот, не открывая глаза. – Только подвал. Что-нибудь нашли?
– Да. Подземный ход. Предположительно ведет в Европу.
– Замуровать.
– Есть, сэр… – Сотрудник застывает в нерешительности.
– Что-нибудь еще? – Грин наконец открывает глаза.
– Никак нет.
Сотрудник, отдав честь, разворачивается и уходит в дом. Грин провожает его взглядом и тяжело вздыхает. Что же теперь будет? С той парочкой понятно: повторная дезинфекция, допрос в управлении, затем выдворение обратно в Европу. Михаилу промоют мозги, может быть, выпишут штраф и отпустят. Более суровому наказанию его не подвергнут, Грин сам позаботится об этом. Всё же с детства знакомы… А что ждет младенца? Навряд ли его отдадут зараженным родителям.
Грин вздрагивает от внезапной мысли. Ребенок спал. И был жив. Значит, у детей зараженных иммунитет… Возможно, еще есть надежда на создание лекарства? Но если лекарство и будет, кого лечить? Неспящих? Они скоро сами вымрут, их осталось-то пара тысяч. Дроны-чистильщики уничтожат трупы, а вирус, как известно, в открытой среде живет не больше недели… И тогда Европа вновь станет свободна. Зачем лекарство? Зачем?
