Кое-как выбравшись из Галлии к Дунайской границе, Аттила оказался перед необходимостью выбора противника: император св. Маркиан, пришедший на смену св. Феодосию, был настроен очень воинственно и решительно отказался выплачивать гуннам дань. В ответ в сентябре 451 г. гунны направили небольшой конный отряд в Восточную Иллирию для устрашающего набега. Но в силу невыясненных обстоятельств дальше этого дело не пошло. В 452 г. Аттила опять отказался от немедленной войны на Востоке и стал готовиться к походу на Италию. Справедливо полагают, что, несмотря на тяжелое поражение, Аттила сохранил большие силы и, главное, своих непобедимых гуннов, легко ушедших от преследований тяжелой римской кавалерии в ходе Битвы народов[764].
В том же году Гуннский вождь пересек Юлийские Альпы, не встретив нигде ни одного римского гарнизона, – Аэций был настолько уверен в правильности своей стратегии в прошлой кампании, что легкомысленно не допускал возможности новой войны с гуннами. Когда открылось, что варвары перешли Альпы, спустились на равнину и заняли город Аквилею, он не нашел ничего лучшего, как срочно готовить отъезд императорского двора и Валентиниана III из Италии[765]. Сам полководец метался по Галлии, тщетно пытаясь набрать войско. А Валентиниан III Младший остался в Риме, даже не пытаясь, по примеру императора св. Гонория, укрепиться в Равенне и создать опорные пункты обороны.
Тем временем гунны неслись по направлению к Риму, и города один за другим открывали им ворота, страшась штурма, в надежде получить хоть какой-то шанс на спасение. В этих трудных обстоятельствах сенат Рима решил отправить к Аттиле посольство, в состав которого были включены бывший консул, глава сената Тригеций и Римский папа св. Лев I Великий (440—461). Главным образом под влиянием папы св. Льва, рядом с фигурой которого во время переговоров вождь варваров видел образ старца в священническом одеянии, Аттила заключил мирный договор с Римом и даровал ему спасение от разграбления. 6 июля 452 г. он объявил послам размер дани, подлежащей ежегодной выплате гуннам, и отбыл к местам обычных стоянок, где в 453 г. внезапно скончался, деля ночью брачное ложе с юной германкой Ильдикой[766]. На время Западная Римская империя была опять спасена.
Но скоро произошли события, ускорившие ее падение. Аэций вполне определенно имел право считать себя спасителем отечества, и после ухода Аттилы от Рима напомнил императору Валентиниану III те обещания, которые тот давал ранее в минуту страшной опасности. А суть их заключалась в том, что Римский царь обещал выдать одну из своих дочерей – Евдокию или Плацидию за сыновей Аэция – Карпилиона или Гауденция. Несложно предположить, что вследствие женитьбы Аэций получал шансы положить начало новой царской династии на Западе, против чего, как это обыкновенно случается, очень возражали некоторые придворные круги и, в частности, евнух Гераклий (Ираклий) – особа, очень близко стоявшая к императору. Он вовремя напомнил Валентиниану III измены римского полководца, не утруждая себя перечислением его подвигов, и посоветовал не спешить с выполнением клятвенных обещаний.
22 сентября 454 г. все было кончено. В этот день император назначил во внутренних покоях дворца заседание сената, на которое пригласил Аэция. Как полагают, престарелый полководец не догадывался о заговоре. А он разворачивался стремительно: внезапно в начале заседания Валентиниан III встал с места и, сделав несколько шагов навстречу к Аэцию, вскричал, что не станет более терпеть рядом с собой предателя и вора, укравшего вместе со св. Маркианом, императором Восточной империи, власть в государстве. Немедленно к Аэцию подскочил Ираклий и ударом в висок умертвил спасителя Рима[767].
Потрясенный увиденным, Валентиниан III Младший упал в обморок, но когда он пришел в сознание и спросил стоящего рядом римского патриция, хорошо ли поступил, убив Аэция, тот ответил фразой, ставшей знаменитой. Патриций ответил, что не знает, насколько хорошо или плохо поступил император, но уверен, что тот только что левой рукой отрубил свою правую руку[768].
Примечательно и показательно, насколько Валентиниан III не отдавал отчета в собственных поступках. После убийства Аэция он оставил многих его верных товарищей на своей службе и даже приблизил к себе, не допуская и мысли о возможной жажде мести с их стороны; вскоре он об этом горько пожалеет. Царь ненадолго пережил свою жертву. Будучи записным донжуаном, он принялся ухаживать за женой некоего богатого римлянина Максима. Прямые знаки внимания не принесли успеха, и тогда угодливые евнухи быстро придумали новый план, потрясающий своим цинизмом.
