Платон кивком головы дал знак о своём согласии, и в полудрёме от наконец навалившейся усталости, закрыл глаза.
На следующий вечер он, довольный успешным завершением очередного дачного сезона, прошёлся по торговым точкам ближайших окрестностей.
Это была та часть вечера, когда посетители театров, ресторанов, кафе и баров уже прочно заняли свои места, и лишь запоздалые прохожие, в основном шастающие по магазинам, и трудоголики, едущие домой с работы, составляли основную часть вечернего населения столицы.
Это было время, когда одинокие женщины выгуливали собак, а кавалеры – дам, когда никто уже никуда не спешил.
Ибо трудоголики уже достигли своих домов, а алкоголики – своих подворотен.
Платон шёл и записывал, набегающие будто бы ниоткуда, впечатления. Как настоящий художник – мастер слова, он несколькими мазками, вернее словами, описал окружавшую его обстановку. И освобождая место следующей мысли, он тут же судорожно записывал предыдущую.
Уже дома, поздним вечером и ранней ночью, когда его, тоже припозднившиеся, домашние уже улеглись и забылись первым сном, Платон сел на кухне в уединении и стал обрабатывать записанное за день.
Затем он стал записывать и новые строчки. Строка за строкой – время пролетело незаметно. Завершил надолго за полночь, уже после двух часов ночи, только тут почувствовав нестерпимое желание сна.
Но перед сном он заново перечитал, написанное опять Татьяне, но на этот раз прощальное стихотворение:
