«В общем, так, — окаменев лицом (нос уже не съезжал с него на красных санках, а, поигрывая ноздрями, хищно пружинил на ветру, как аэродромный колпак), директивно-оперативно заговорил Грибов, — этот деятель, посмотришь по нему материал, вдруг пересекался, когда учился или позже, подал на верх записку. Мол, осталось нам, грешным, всего ничего, подобралась к нам трехголовая гидра, Змей-Горыныч, твою мать! Первая башка отжимает алюминий, энергетику, лес, нефть с газом. Все скоро будет не наше, хотя и сейчас… — огорченно махнул рукой. — Вторая — вынуждает сдавать территории, дышит нам в харю ядерным смрадом. Предлагает сдавать по-тихому в аренду под совместное развитие на сорок девять лет, чтобы народ не возбухал. Тогда не будет ядерной войны, кто станет гробить свою по факту территорию? Третья — советует системно гасить народ случайными, выборочными, децентрализованными и нелогичными репрессиями. Кого по закону через суд с адвокатом, кого — битой у подъезда, кого — травануть, чтобы кожа, как со змеи, сползла клочьями, кому — пакет с героином в багажник или в письменный стол. Все сверху донизу прогнило, кого ни прижми — будет в масть. Сегодня олигарх, завтра депутат, послезавтра режиссер или там директор школы, журналистишка, блогер какой-нибудь. Кого попроще — из мелкого бизнеса, торговли, института там, или Высшей школы экономики — тоже не забывать. И чтобы в полном отрыве от того, что реально думает, как живет, что делает человечек. Плевать, что он думает, потому что все они плохо думают! Нет наказания без преступления, не помнишь кто, святой Августин, кажется, так сказал? — строго глядя на Перелесова, возвысил голос Грибов, должно быть, вспомнив про какое-нибудь новейшее (гиперзвуковое?) подслушивающее устройство. — Как там у Ильича? От пассивного созерцания через критическое осмысление к революционной практике! Пусть лучше думают о том, как на нары не залечь и чтобы башку не проломили, а не революционно практикуются! Всегда найдется за что, да хотя бы за…
«Сколько времени дает?»
«Мало, — упавшим голосом произнес Грибов, как если бы пришел в банк и узнал, что деньги с его счета кто-то снял, — на детей не хватит».
«Может, и хватит, — предположил Перелесов, — в плане критического осмысления действительности русский народ — тормоз, терпила».
«Ага, тормоз, — не согласился Грибов, — послушал бы выборки по мобильной связи, что несут».
«Критическое мышление предполагает определенную реакцию, так сказать, ответ действием, — пояснил Перелесов. — Увидел, допустим, что лобовое на машине треснуло или там унитаз в туалете, раз, и заменил! Нет, — вздохнул, — будет тупо ездить, пока стекло не вывалится, а унитаз под задницей не развалится».
«Или на хрен поменяет машину, купит новую квартиру, чтобы не возиться», — добавил Грибов.
«На власть не распространяется, — успокоил друга Перелесов. — Если не меняет машину и унитаз на новые, которые теоретически должны быть лучше, как поднимется на власть, если точно знает, что новая будет хуже? Это он железно усвоил».
«Потому и добрались до Калифорнии, что у себя не смогли ничего критически осмыслить. Плакали, когда царь отменил крепостное право, лизали сапоги Сталину, — задумчиво и как-то неожиданно радикально-либерально продолжил Грибов. — Бесконечно куда-то валить легче, чем один раз напрячься да навести порядок. Столыпин понимал, потому и гнал народ в Сибирь, на Дальний Восток, чтобы не кисли в общине. И сейчас валят, — добавил мрачно. — Только не в Сибирь и не на Дальний Восток за гектаром, а в Европу. А кто и подальше — в Новую Зеландию».
«Куда конь с копытом, — усмехнулся Перелесов, недавно отправивший по квоте министерства дочку Грибова, как победительницу Всероссийского географического конкурса старшеклассников, в Эдинбургский университет, — туда и рак с клешней».
«Русский народ, он такой… — не стал спорить Грибов, ласково поглядывая на свой служебный лимузин, где за (бронированными?) стеклами в кожаном салоне был полный порядок. — Парнишка в общем-то по делу разложил, — повернулся к лимузину спиной (чтобы водитель по губам не прочитал?), — кроме двух моментов: ядерной войны и этих, как их… децентрализованных репрессий».
Колокола смолкли. Грибов внимательно посмотрел в небо, а потом размашисто, спугнув прыгавших у лужи воробьев, перекрестился.
«Ты меня знаешь… Не могу молчать!»
«Не верю! — выдержал паузу Перелесов. — Неужели… ходил?»
«Ходил, — подтвердил Грибов. — А куда деваться? Земля под ногами горит».
«Хорошо принял?»
«Плохо».
«В бассейне?» — Перелесов был наслышан о
«Если бы, — широко, с потягом зевнул Грибов, — на поле для конных прогулок. Разрешил взяться за стремя, и… поскакали».
«Поскакали?»
