Новый вор полностью

«Сначала шагом, — каким-то мертвым (так, наверное, говорили на расстрельных процессах тридцатых годов арестованные сталинские соратники) голосом продолжил Грибов. — Слушал молча. Потом стал наддавать, сапожком придавил мою руку к стремени, чтобы, значит, мои двести килограммов тряслись по полю, да еще на глазах у охраны…»

Лицо Грибова оставалось совершенно спокойным. Перелесов понял, что он давно все критически осмыслил. Понимать дальше было страшновато, потому что (Перелесов точно знал) Грибов доносил до Самого не свою, а общую точку зрения серьезных людей. Теперь уже земля горела под ногами Перелесова. Он мог прервать Грибова, развернуться и уйти, тот бы отпустил. Тонкий и постоянный, как называл его мало цитируемый в современной России философ девятнадцатого века Константин Леонтьев, страх чиновника за свою шкуру был сродни воздуху предательства, поступающему, по мнению Грибова, из неведомых баллонов в кабинеты и коридоры власти. Это был уважаемый и признаваемый в их среде страх. Но поздно было уходить после того, как друг открыл Перелесову невыносимую для мужика, хоть и в генеральском звании, тайну — унижения.

«Что ты ему сказал?» — обреченно спросил Перелесов. Он как будто на ходу запрыгнул в трамвай, не имея понятия, куда тот едет и какой взимается штраф за безбилетный проезд. А еще он вспомнил рассказ Пра, как она, служа в комиссии по реабилитации, восстанавливала после Двадцатого съезда в партии зоотехника, отсидевшего десять лет за троцкизм. Его отправили из колхоза в район на партийную конференцию. Вечером мужик крепко выпил с работниками мясокомбината, утром едва дополз до Дома культуры или где там проходила конференция, и всю ее благополучно проспал в последнем ряду. А через семь лет его арестовали, оказывается, на конференции какая-то сволочь зачитала воззвание Троцкого. Мне уже не заснуть, подумал Перелесов, и семь лет никто ждать не будет.

«Бог дал нам ядерное оружие, чтобы сохранить Россию, — уверенно, как с бумажки, зачитал Грибов первый тезис. — Мы не смогли им правильно распорядиться, когда потеряли СССР. Совершить эту ошибку во второй раз — преступление».

«Как это — правильно распорядиться?» — заинтересовался Перелесов.

«Довести до сведения руководителей республик, что против того, кто дернется в сторону независимости и выхода из СССР, будет применено ядерное оружие, — отчеканил Грибов и продолжил: — Ядерная война — туз, прожигающий стол. Кто к нам сунется — на тот свет вместе с нами! Других козырей у России нет. Какие Курилы, какая аренда? Они хотят обрезать нас со всех концов, загнать в угол, чтобы все ракеты, как сельди в бочке, где-нибудь под Костромой или Вологдой, где одни русские, и кончить точечным ударом в эту точку-бочку. Выбор: терпеть, ужиматься, пока будут резать, прессовать в бочке, или ударить самим, пока можем. Любой их глобальный — католический, мультикультурный, еврейский, китайский, англосаксонский, германский, — внимательно посмотрел на Перелесова, едва заметно дернув губой, Грибов, — проект — в пепел! И не хрен тратиться на ПВО! Просто возьмем и взорвем, что есть, сами у себя вдоль границ. Никому мало не покажется, ни одна гадина не убережется. Как можно проиграть с такой картой?»

«Здесь он и поскакал?» — предположил Перелесов.

«Выборочные, децентрализованные репрессии не нужны, — не отреагировал на вопрос Грибов. — Воздух предательства автоматически превращается в воздух наказания, как при Сталине. Это не крепостной, хотя, в душе он навсегда крепостной, русский народ переходит от критического осмысления к революционной практике, а ответственная часть власти пинками выгоняет его из пассивного созерцания, вкалывает адреналин, тащит на ратный и трудовой подвиг. Организм государства нуждается в тотальной и жестокой чистке. Страх смерти — основа и начало дисциплины. Способ один — самим заняться революционной практикой, выжечь гниль. Сначала в себе и вокруг, — вздохнул Грибов и как-то отстраненно добавил: — Это больно. Но необходимо».

«Через потоки крови и немыслимые ужасы анархии, — снова процитировал Перелесов забытого Константина Леонтьева, необъяснимым образом осмыслившего в позапрошлом веке волнующий экономического чекиста Грибова вопрос. — Мировое сообщество, — продолжил уже от себя, — стопроцентно кончит вас (он еще не был готов произнести нас), едва начнутся эти немыслимые ужасы».

«Увидим, — деловито ответил Грибов, — извини, мне пора», — повернулся к лимузину.

«А если…» — Голос Перелесова как будто провалился в воздушную (предательскую?) яму.

«Окна Овертона не просто захлопнулись, — обернулся Грибов, — а защемили яйца. Уже не вылезти. У него нет времени и выбора».

«А у вас?»