Новый вор полностью

Что она может, размышлял Перелесов, в чем ее сила? В отсутствующей единице измерения? Не в наползающих же на рубашку жуках или призрачных динозаврах ее измерять? Чем сиреневый манекен лучше биоробота? Та реальность везде, а где эта? В его приемной? Или она воткнулась, как авдотьевский барак за МКАДом синей спицей в небо, уползла в космос межпланетным жуком? Не было у Перелесова допуска к тайной цифре. Он ходил вокруг нее, как жадный банкир вокруг неочевидного, но, возможно, перспективного актива. Тупо стоял на пороге и не знал, возьмут ли в дело, а главное, хочет ли сам, чтобы взяли?

Я влип, Перелесов вспомнил баню на слепой турбазе в Псковской области, Анну Петровну в выданном Василичем огромного размера ватнике с напоминающими пожарные шланги рукавами. Она (почти как Сольвейг к Пер Гюнту, только не на лыжах) пришла, подсвечивая путь фонариком, по ночной заиндевевшей траве сообщить, что с ним срочно хочет переговорить заместитель главы администрации президента.

Окончив разговор (заместитель интересовался, все ли средства, выделенные министерству по программе переселения жителей Курильских островов на материк израсходованы), замотанный до пояса в простыню, распаренный Перелесов вернул Анне Петровне телефон. Его рука, как в трубу, вошла в рукав ватника, нащупала там руку Анны Петровны. Телефон потерялся в глубинах ватника, как подводная лодка. Перелесов чудом удержался, чтобы не стиснуть пойманную руку, прижать Анну Петровну к своей облепленной дубовыми листьями груди. Но нет, только коснулся, скользнул горячими пальцами по ее прохладной ладони, медленно, с сожалением, как красивую бабочку, отпустил. Пожарный рукав ватника показался ему бесконечным, как… Северный поток, или Крымский мост. Нет, этот огонь никакой мост не выдержит, никакой поток не погасит, успел подумать Перелесов, не вполне понимая, почему дрожит, как озабоченный подросток, нервно топчется в предбаннике рядом с собственной секретаршей?

Он услышал, как выпал из рукава телефон. Затем рука Анны Петровны догнала его руку, их пальцы сплелись. Перелесов осторожно расстегнул на ней ватник, взял с полки чистую сложенную простыню, протянул Анне Петровне. Молча вернулся в баню, присел на полок. Было трудно дышать. Сердце колотилось так, что ожили, зашелестели прилипшие к груди дубовые листья. Вот так и помру…Что напишут в газетах? Сколько ей лет, попытался вспомнить Перелесов. Плохо, очень плохо напишут. За дверью было тихо. Ушла, вздохнул, потянулся к ковшу, чтобы плеснуть на раскаленные камни. В этот момент дверь открылась, выпустив из бани облако пара и впустив обмотанную простыней Анну Петровну.

Он не помнил, о чем они говорили, но помнил, как с них постепенно сходили простыни, как он охаживал ее веником, а потом она его. В скупом банном освещении ему открылось, что тело Анны Петровны моложе ее возраста, да, пожалуй, что и его накаченного в фитнесе, периодически освежаемого мальдивским солнцем и солеными морями тела. Но и тогда Перелесов тормозил, запоздало обматывал чресла простыней, даже один раз выскочил из бани, бросился с понтона в ледяное черное озеро, чтобы унять страсть. Потом, согревшись на полке, исхлестав себя до изнеможения веником, упал в предбаннике на знаменитый топчан, где когда-то лежала (и если бы только одна она!) Дениз. Ему вдруг показалось, что на крыльце скулит и царапает дверь лапой Верден. Он проверил. Вердена не было. А когда вернулся в предбанник, обнаружил, что там остался единственный источник света — большая желтая луна в окне, как в раме. Она висела между двух сосен, как между огромных оленьих рогов. У нее есть муж? Где она живет? Почему я до сих пор не выяснил? Перелесов прилег на топчан, закрыл глаза, зная, что прямо сейчас к нему под простыню неслышно скользнет, прижмется чистым телом, а потом разлучит колени Анна Петровна. Они не сказали друг другу ни слова, только когда покидали баню, Анна Петровна, набросив на плечи ватник, заметила: «Он тоже любил тебя».

Самое удивительное, что Перелесов не спросил: «Кто?»

Он знал.

Собираясь в дорогу из Синтры, где играл в теннис вчерашний покойник господин Герхард, получивший назначение в Россию выпускник Кельнского колледжа Всех Душ Перелесов, помнится, задумался о тайных (крысиных?) ходах между жизнью и смертью.

До тех пор, пока он не увидел машущего на корте ракеткой старого фашиста, Перелесов был уверен, что не поддающаяся человеческой логике возня пилигримов — инвалидов-колясочников с пересаженными сердцами и почками — в конечном счете упирается в единственную и непреодолимую стену — смерть. Человеческая жизнь была мгновенным случайным выплеском из вселенной смерти. Невесть что возомнившие о себе пилигримы пытались что-то конструировать из летящих капель, дергались внутри стремительно высыхающего выплеска. Между тем достаточно было просто написать на бумаге — 2150, чтобы осознать: никого из существующих здесь и сейчас людей, включая в первую голову обезумевших пилигримов, в это время не будет.