Все так. Но странный случай господина Герхарда свидетельствовал, что в непреодолимой стене имелись трещины, и это меняло дело. Бога, понятно, мало интересовали просачивающиеся сквозь них парагвайские шаманы — наследники иной, доисторической цивилизации. Но как объяснить противоестественный антиприродный казус господина Герхарда? Не заслугами же немецких медиков, заложивших основы медицины и фармакологии двадцать первого века чудовищными опытами над узниками концлагерей? Да и не служил старый фашист в концлагерных лабораториях, припомнил Перелесов, наоборот, сидел в советском лагере, где ставили другие опыты: как немецкому солдату не сдохнуть от голода и выжить, пристроившись к вдове убитого другими немецкими солдатами русского солдата.
Перелесов в тот судьбоносный (тогда он этого, естественно, не знал) день долго бродил по зеленым холмам Синтры, пока его не настигло сообщение о забронированном билете на завтрашний утренний рейс Лиссабон — Франкфурт-на-Майне. Неуместная оперативность немного озадачивала. Обычно его не гнали из Синтры.
«Жаль, — еще больше удивила Перелесова мать, когда он вернулся в дом. — Я думала, ты улетишь сегодня».
Он только пожал плечами. Раньше мать всегда старалась его задержать. Приходила в столовую, когда он завтракал, сидела, глядя на него, так что он начинал торопиться, ронял на скатерть крошки и обжигался кофе, иногда даже ездила с ним на заветное место между скал к океану, сидела на полотенце, пока он плавал в пенных волнах. А случись ему поддаться слизывающему в океан отливному течению, поднималась с полотенца, махала руками: «Назад, назад!» И Перелесов возвращался. Ему казалось, если он замешкается, она бросится за ним в воду. А еще она всегда выходила провожать, когда он уезжал. Последнее, что он видел в боковом зеркале, сворачивая на общую дорогу — мать в белом платье (она любила белое), машущую ему рукой.
Как хотите, решил Перелесов. Он давно взял за правило не приставать ни к кому с расспросами, искать ответы самостоятельно. Для поиска была нужна точка отсчета. Но как ее определить в доме, где жизнь тиха и безмятежна, каждый знает свой маневр и шесток, где даже случившееся с хозяином чудо не нарушило заведенного порядка?
Единственно, радовало, что он так и не успел распаковать свой рюкзак и расстаться с арендованным в аэропорту «Пежо». Отлично, подумал Перелесов, а то бы сказали, вали на автобусе. Пришла в голову злая подростковая мысль вернуться на корт, позвать Лору в душ, но кого, собственно, он мог этим уязвить? Затаившуюся в неясных мыслях мать? Возгордившегося пилигрима — господина Герхарда?
Может, он потому и гонит меня в Россию, чтобы другие пилигримы не прознали про крысиный маршрут? Но тогда, прогнал глупую мысль, проще было меня убить. Хотя, одного меня мало, надо всех в доме, включая дона Игнасио, Лору, да, пожалуй, и остальных соседей. Возможно, в другой жизни, если бы Третий рейх победил во Второй мировой войне и в Синтре располагался гарнизон вермахта, господин Герхард так бы и поступил, но та другая жизнь, если и существовала, то исключительно в виде отложенной мечты в сознании старого фашиста.
Вытряхивая из прихваченной в самолете косметички в мусорную корзину лишние туалетные принадлежности, вроде распылителя воды для увлажнения лица, усложненной (для головы и бороды?) расчески, каких-то глубоко запаянных в пластик кремов и
Он поднялся в ее комнату, протянул ладонь с разместившимися на ней на манер шумерского зиккурата коробками.
«Ты смотрел на даты?» — спросила мать.
«Нет. Разве духи имеют срок годности?»
«Посмотри, там в углу маленькими цифрами. Им всем по десять и больше лет».
«Ну и что? Заматерели, набрались крепости…» — Он хотел добавить, как твой муж, но, взглянув в темное лицо матери, промолчал.
«Старые духи пахнут… старостью. Это особый запах. Я его ненавижу! Так пахнут бывшие красавицы на приемах и концертах. Это тлен. Я не хочу…» — Она закрыла лицо руками.
«Зачем выбрасывать? — обнял мать Перелесов. — Отдай мне, я подарю каким-нибудь девчонкам. Ты — не бывшая, ты — долгоиграющая красавица».
Он почему-то вспомнил, что Пра никогда не пользовалась духами и при этом не пахла тленом. От нее, когда она приходила забирать его после уроков из школы, пахло суровым хозяйственным мылом, сигаретами «Новость», мокрыми, если шел дождь, деревьями, а зимой — морозом, стоящей колом дубленкой и яблоками. Пра любила крепкие поздние сорта.
«Когда твой рейс?» — улыбнулась сквозь слезы мать.
«Завтра. Я отвалю в шесть. Надо еще сдать машину в аэропорту».
«Я тебя провожу, — сказала мать. — Если…»
«Что?» — остановился у двери, так и не решивший, как поступить с духами Перелесов. Он подумал, что их покупал матери господин Герхард. Вряд ли он обрадуется, увидев нераспечатанные коробки в мусорной корзине.
