Они встретились на Маросейке. Был теплый апрельский вечер. Небо над Москвой медленно темнело. Перелесову вспомнилось стихотворение Арсения Тарковского про рабочего ангела, отворяющего и затворяющего небесный свод, как тяжелые ворота, для перемены светил. Пока что ангел одной рукой размечал синее полотно мелками звезд, трудился, как закройщик. Другой рукой подталкивал догорающее солнце в сторону кремлевских башен. Луна ожидала своей очереди за воротами.
Бесшумные трамваи мягко тормозили у светофора на пересечении с Покровским бульваром, а потом длинными гусеницами сползали под горку в сторону Яузы. Витрины магазинов, большие окна кафе и ресторанов, как аквариумы водой, наполнялись теплым светом. Внутри разноцветными рыбами плавали товары и люди. Магазины большей частью были пусты, скучающие продавщицы устрицами выглядывали из створок-углов. В ресторанах тоже было негусто. Зато в недорогих кафе молодых посетителей было полно. Перелесов смотрел на них и вспоминал набережную Москвы-реки середины девяностых, фуры, прозрачный дым над походными горелками, девушек, скрашивающих отдых разноплеменным дальнобойщикам. Нынешние девушки выглядели куда более спортивными, энергичными и лучше одетыми. А вот вычурно подстриженные пареньки в паучьих штанах не нравились Перелесову. В их облике отсутствовала сопричастность грубой правде реального мира. Они порхали над ним, как бабочки, спрятав головы в капюшоны толстовок.
Одно время Перелесову казалось, что понять новое поколение можно, проанализировав их татуировки. В Сочи (Сам часто проводил там встречи и совещания) Перелесов, выбираясь из отеля на пляж, считывал с живых экранов юных загорелых тел разноцветные картинки, переводил с английского (на русском почти не было) выполненные слитной черной, как пишут англосаксы, вязью слова: «
Он вдруг вспомнил недавний километровый (как из девяностых годов!) хвост фур с просроченными, но взбодренными красителями и усилителями вкуса продуктами на российско-белорусской границе в Псковской области. Затор образовался на переходе с двусмысленным географическим названием «Лобок» по вине честного таможенника, неизвестно как попавшего на должность заместителя начальника терминала. Обычно таких нейтрализовали раньше.
Когда Перелесов по свирепому звонку из секретариата премьер-министра кинулся на место разруливать ситуацию, честного таможенника благополучно уволили за
Россия определенно куда-то движется, подумал про молодежь и преследующие его по жизни фуры и лобки Перелесов, только вот по-прежнему физически и духовно питается просроченными санкционными продуктами. А что, если, посмотрел в небо, это
Выходящая из кафе на тонких куриных ногах, норовисто встряхнувшая головой, так что крашеные светлые волосы рассыпались по плечам, девушка показалась ему родной и знакомой, как будто вышедшей из прошлого, где жизнь была хуже и проще, а он — моложе и лучше. Эля! Перелесов непроизвольно ускорил шаг.
— Ни кожи ни рожи, — удивленно придержал его Грибов, — сутулая, ноги врозь. Ты чего?
— У нее точно нет татуировок, — проводил запрыгнувшую в притормозившую маршрутку девушку Перелесов.
— Кто знает, — умудренно вздохнул Грибов. — У меня сидела одна такая в кадрах — чистенькая, голосок как у птички, тю-тю-тю, и все про музыку, про книги, а как… Лобок бритый в красных зигзагах, как кот поцарапал, и — черная змея с языком от промежности до живота.
— И что? — заинтересовался, отвлекаясь мыслями от Эли, Перелесов.
— Что-что, — строго посмотрел на него экономический чекист, — ввел закрытый пункт в анкету. При приеме на работу в органы государственной безопасности смотреть, если есть, татуировки на органах и докладывать начальству.
— Кто будет смотреть?
— Найдутся охотники, — неопределенно, но без раздражения произнес Грибов, видимо намереваясь оказаться в их числе.
— А что другие охотники? Когда вдарим? — Перелесов решил поделиться с Грибовым государственной тайной о новой ракете, способной долететь до Вашингтона за семь, если верить Линдону, минут.
— Да знаю, знаю, — сердито махнул рукой Грибов, — они его убедили. Бесполезная трата денег!
— Почему?
