Перелесов с детства любил японского писателя Агутагаву Рюноске, обнаруживая в его произведениях мистическую связь с событиями в собственной жизни. В последнее время он все чаще вспоминал новеллу «Бататовая каша», где мелкий, напоминавший гоголевского Акакия Акакиевича, служивый самурай мечтал, как бы нажраться от пуза бататовой каши. И вот мечта сбылась. Богатый и грубый (большой) самурай пригласил служивого в свое имение, обещая накормить этой самой кашей. Во время путешествия мелкий самурай с грустью признался себе, что если уподобить его волю окружности, то эта окружность целиком и полностью вместится в окружность воли большого самурая, границы которой теряются за горизонтом.
После разговора с Линдоном Перелесов ощутил себя мелким униженным самураем, чей волевой круг оказался грубо истоптанным. При этом тот, кто топтал, издевательски не обозначил горизонта своей воли. Утрата личности у самурая случилась в момент исполнения мечты о бататовой каше. Каша не лезла в рот. Нет воли — нет вкуса, нет радости.
Перелесову захотелось превратиться в другого персонажа новеллы — рыжую лису из Сакамото. Ее ловко изловил по дороге большой самурай, но не убил, а отпустил, дав задание бежать вперед и предупредить челядь о его скором прибытии в имение. Перелесов как будто увидел эту рыжую в обновившейся шкуре (дело происходило поздней осенью) лису, стелющуюся по покрытым осенними листьями холмам упругой меховой волной, растворяющуюся в закатном горизонте неведомо чьей, возможно высшей, воли. Да, ему, как и лисе, была оставлена жизнь, но лиса, в отличие от него, несла благую весть челяди о прибытии хозяина. Перелесов же не был удостоен благой вести, в его услугах, похоже, больше не нуждались. Разговор о Псковской области еще предстояло осмыслить. Это тоже была весть. Но ее некуда и некому было нести, помахивая огненным хвостом.
Господин Герхард — его большой самурай — покоился под каменным крестом в фашистском пантеоне в Парагвае. Мать, вздумай Перелесов поделиться с ней этими мыслями, скорее всего прижала бы его к себе: «Женись на хорошей девушке, приезжайте ко мне в Синтру, дом большой, места хватит, я так хочу внуков».
Жаль, подумал Перелесов, что Акутагава не дожил до космической эры, не успел написать о сиреневом, проповедующем истину, роботе. Неужели, вздохнул, мне — новоявленной лисе из Сакамото — один путь в команду к Пятке и кабану под хлыст Виореля? Достойный финал!
Обрусел, удивлялся сам себе Перелесов, я определенно обрусел. Он почти физически ощущал, как жесткие конструкции внутри его сознания размягчаются, оплывают, становятся округлыми (овальными!) и влажными, как небо над озером на слепой турбазе. Перелесов любил сидеть на крыльце бани, смотреть в неопределенную даль, и небо, уже как другая (природно-народная?) мать прижимало(а) его к необъятной воздушной груди, шептало(а): женись, заведи детей, возлюби Господа, живи, и будет тебе счастье… Господь всегда взаимен!
Он знал людей, в том числе русских по происхождению, которые ни при каких обстоятельствах не русели, наоборот, с каждым годом наливались взрывчатой, как пластид, ненавистью к России. И знал некоторых, кто русели довольно быстро, даже не будучи по крови русскими. Когда обрусевшие говорили о России, их лица добрели, непроизвольно размягчались, как если бы в них мистическим образом проникало тесто. Хотя функции теста в современной косметологии выполняли округляющие лица и как утюгом разглаживающие морщины искусственные филлинги. Сам тоже иногда выглядел как обрусевший, если отвлечься от того, что вместо теста в его лицо не мистическим, а хирургическим образом закачивали филлинги.
Круги воли обрусевших неизменно сужались, а горизонты надежд и несбыточных (в том числе о гоголевских шинелях и самурайской бататовой каше) мечтаний неоправданно расширялись. Это было невозможно, но иногда Перелесову казалось, что в обрусевших проглядывают скрытые черты… Иисуса Христа. А еще ему вспоминался сериал «Игра престолов». Там в вечных снегах, нищете, боях и голоде обитал народ под названием одичалые. Чем были плохи одичалые, Перелесов не помнил, но ему казалось, что в новом, конструируемом пилигримами, Линдоном и прочими невидимыми архитекторами мире русским и обрусевшим отводилось место этих самых одичалых. Им (нам?) бы взъяриться, реально одичать, вцепиться в глотку пилигримам, сломать сценарий, неожиданно подумал Перелесов. Но нет, ждем, что взаимный Господь укроет шинелью, накормит бататовой кашей, уложит, как Илью Ильича Обломова, на засаленный диван. Свели круг воли до точки, целуем вставший на точку, вдавливающий нас в мать-сыру землю гиперзвуковой с филлингами каблучок, продолжил мысль Перелесов как бы не о себе (у него так часто бывало), но уже как бы и о себе.
После встречи с Линдоном он предупредил Грибова, что сделка с китайцами на контроле у Самого.
— Надо же, — меланхолически и без малейшего почтения отозвался тот, — полстраны — псу под хвост, а тут уперся.
