Эжен де Богарне сохранял за собой Мальмезон до самой своей смерти, а в 1828 году его вдова, Августа Баварская, продала поместье шведскому банкиру Йонасу Хедерману, а тот, в свою очередь, в 1842 году перепродал его Кристине Испанской, вдове испанского короля Фердинанда VII.
Виктор-Донатьен де Мюссе в своих «Мемуарах» рассказывает о своем визите в Мальмезон, имевшем место в конце июня 1828 года, следующее:
«Вчера мы ездили в Мальмезон. У нас был билет, аннулированный четыре года назад, и нам не позволили войти, но потом появился один господин с билетом: он пригласил нас войти вместе с ним, и мы приняли это приглашение с признательностью. Мальмезон стоял на продажу после смерти Эжена де Богарне. За него хотели два миллиона, что не было слишком дорого, так как имение включало в себя 1700 арпанов[13] земель, лесов и лугов».
Графиня Анна Потоцкая, посещавшая в то время Мальмезон, рассказывает:
«Нам показали Мальмезон, начиная с чердака и кончая подвалом. Я не могу выразить словами, с каким интересом, с каким жадным любопытством рассматривали мы жилище, бывшее свидетелем стольких великих событий.
Сколько невыразимого упоения, любви, славы, бесчисленных триумфов, фантастических рассказов! Вся жизненная драма героя развертывались здесь в течение десяти лет, и, казалось, все было полно здесь еще трепещущими воспоминаниями, которые придавали настоящему как бы отблеск прошлого. Спальня Наполеона – та, где он Первым консулом мечтал о всесветной монархии, а потом неограниченным монархом, увитым славой, искал отдыха, – оставалась в том же виде, в каком он ее покинул… Жозефина запретила пускать туда любопытных, и только благодаря настойчивым просьбам и золоту нам удалось проникнуть в нес.
Если когда-либо кощунственная мода дерзнет изменить обстановку этой комнаты, это будет таким преступлением, за которое потомство будет вправе упрекнуть нацию. Мальмезон должен быть превращен в национальную собственность.
Помимо общего интереса, связанного с малейшими подробностями жизни великого человека, эта комната сама по себе была необыкновенна. Резная кровать безукоризненной античной формы стояла на возвышении, покрытом громадной тигровой шкурой редкой красоты. Огромный шатер вместо занавесей поддерживался военными трофеями, напоминавшими о победах и завоеваниях. Они представляли собой не только славные эмблемы, добытые на поле брани и служившие богатым украшением, – это была своего рода живая хроника блистательных подвигов солдат и славы их вождя.
Мы углубились в рассматривание каждой мелочи этой комнаты, отныне ставшей исторической, и царившее молчание лишь изредка нарушалось голосом проводника, которого мы время от времени тихо о чем-либо спрашивали: в эту минуту нам казалось, что сам неограниченный владыка присутствует здесь. В комнате Жозефины не было ничего интересного, лишь бросалось в глаза отсутствие вкуса и гармонии. Обстановка представляла собой странную, безвкусную смесь всех цветов и стилей, не замечалось ни изящной простаты, ни аристократического замысла, ни любви к старине. Здесь безраздельно царила мода – всемогущая властительница Парижа…
Единственное, что было вне всякой критики, – это картинная галерея. Сразу было видно, что устройством ее занимался человек опытный, с большим артистическим чутьем. Фламандская школа в ней господствовала над итальянской. Не желая давать здесь скучного описания, которое невеждам кажется неинтересным, а знатокам – недостаточно полным, я укажу только, что в этой галерее имелось несколько великолепных картин Клода Лорена, Поля Потера, одна чудесная картина Рюисдаля и множество восхитительных полотен Вувермана. Что же касается архитектуры дома, то она была не только безобразна, но и вулгарна. Главный корпус был низким, придавленным крышей с мансардами. Окна узкие и маленькие, двери убогие, украшения тяжелые, одним словом, все носило отпечаток мелочности без простоты и претензии без величия.
Но сады и в особенности оранжереи были великолепны: в них оказалось столько редких растений из всех стран света, что легко можно было вообразить себя я тропиках.
Высчитав хотя бы приблизительно издержки на устройство и содержание этих садов, можно сразу заметить, что Жозефина больше всего любила свои растения и цветы, предпочитая их всей окружавшей ее роскоши. Правда, она немало тратила и на туалеты, но то, что питала императрица к своему парку и оранжереям, было настоящей страстью».
«Мальмезон должен быть превращен в национальную собственность». Он ею и стал, когда в 1861 году хозяином Мальмезона стал французский император Наполеон III, родной внук покойной Жозефины. Он выкупил замок и сделал из него музей.
Во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов Мальмезон сильно пострадал. В те годы в прекрасном замке некоторое время даже размещалась немецкая казарма.
