Ну а теперь – убийство! полностью

– Послушайте, Тилли, – устало сказал он, – не начинайте таких разговоров. Вы вне какой бы то ни было опасности. Разве вы этого не понимаете?

– О да, понимаю. Я понимаю, что в Англии есть военно-воздушные силы. Я понимаю, что в ту же минуту, когда кто-нибудь нанесет удар по Лондону, они будут задействованы и сотрут Берлин в порошок. Но это слабое утешение для меня. Боже, как же я буду рада, когда закончу эту работу и вернусь в Штаты!

Картрайт пожал плечами:

– Знаете, Тилли, вы вправе уехать хоть сейчас – было бы желание.

– Значит, так, – сказала Тилли, опираясь дряблой рукой на край стола, на котором располагалась газовая конфорка, и улыбаясь. – Что я хочу, так это коктейль и ужин – и все. Если уж англичане считают отключения электричества невеликой проблемой, то и я смогу приспособиться. Забавный вы народ: чем больше у вас неприятностей, тем больше вы шутите по этому поводу. Но вот эта неизвестность касательно Моники меня тревожит… – Достав из бездонного кармана своего фланелевого жакета носовой платок, она принялась сморкаться. – Дело в том, что она ничего не рассказывает! Она получила первое письмо при мне. Я спросила: «Что-то не так, дорогуша?» – а она просто сказала: «Нет». И все.

– Как к ней приходят эти письма? По почте?

– Нет. Ей их приносят.

Картрайт удивленно взглянул на нее:

– Приносят? В загородный клуб «Мирфилд»?

– В загородный клуб «Мирфилд». Их просовывают под дверь. По крайней мере два из них.

– Кто еще живет в клубе, кроме вас двоих?

– Да вся съемочная группа: Томми Хэкетт, и Ховард Фиск, и Дик Коньерс, и Белла Дарлесс, и… нет, у мистера и миссис Гагерн коттедж, как и у вас, богач вы этакий. Вот вам еще влюбленная парочка. Но в клуб может попасть кто угодно. – Тилли наконец-то высморкалась. Поморгав глазами, она вернула платок в карман и глубоко затянулась сигаретой. – В общем, об этом я и хотела вам рассказать. Меня происходящее не касается. Но я не хочу, чтобы эта девочка попала в беду, если в моих силах ей помочь. Итак, Билл Картрайт, вы намерены сбрить с лица эти заросли, зайти в кабинет Моники и вывести ее на откровенный разговор или нет?

Он фыркнул:

– Можете в этом не сомневаться, Тилли. Однако оставьте в покое заросли. Они подождут до более важного…

– Ох, ну вы и остолоп! – прошипела Тилли, преображаясь. Она подалась вперед и вцепилась в плечи Картрайта. – Вы что, не в состоянии понять, насколько это важно?

Он отстранился и сделал широкий красноречивый жест рукой, смахнув со стола кастрюльку с кофейной гущей, которая приземлилась на пол с громким звоном.

– Дорогая Тилли, если моя борода такой уж большой грех в глазах Небес, будь по-вашему. Я с ней расстанусь – обещаю. Но в настоящий момент мне нужно сопоставить некоторые факты. Я догадываюсь, кто этот мерзавец, – он поднял вверх руку с зажатым в ней письмом, – но хоть ты тресни, не могу понять почему. Я кое за кем наблюдаю – разумеется, не привлекая внимания – последние три недели. И у меня в столе…

– Ау! – раздался голос Моники из соседнего кабинета, и послышались быстрые шаги. – Где вы оба прячетесь?

Она стояла посередине кабинета Картрайта, когда парочка с виноватым видом показалась из гардеробной.

Картрайт задавался вопросом, не услышала ли она случайно их беседу, поскольку атмосфера несколько изменилась. Вид у Моники был непринужденный, хотя под глазами обозначились темные круги. Она была в синих свободных брюках и синем джемпере с наброшенным на плечи легким пальто. Ее длинные мягкие волосы пребывали в некотором беспорядке, а на щеке был заметен отпечаток, оставленный испачканным чернилами пальцем.

– Ах вот вы где, – произнесла она, не меняя тона. – Тилли, что значит «камера отъезжает и уходит в сторону»?

– Что, дорогая?

– Что значит «камера отъезжает и уходит в сторону»?

Тилли объяснила, хотя Картрайт был уверен, что уже отвечал на тот же самый вопрос Моники пару недель назад.

– Вот оно что, – проговорила Моника.

Согнув палец, она стала водить им по столу Картрайта. Она колебалась: ее серо-голубые глаза, широко посаженные по обе стороны аккуратного носика, были устремлены в пространство между Тилли и Картрайтом.

Ее нерешительность проявилась еще очевиднее.

– Я зашторила у вас окна, – вновь заговорила она, нарушив звенящую тишину. – Я имею в виду, у вас в кабинете, Тилли.

– Благодарю, дорогая.

– Не могли бы вы и сами почаще это делать? Я… я хочу сказать, необходимо следить за тем, чтобы они были зашторены как следует. Я буквально вздрагиваю всякий раз, когда тот человек каждый вечер неизменно рявкает у нас под окнами: «Свет!»

– Я буду обращать на это внимание, дорогая.

Моника перестала водить пальцем по столешнице.

– О чем вы шептались? – спросила она.

– Ни о чем, дорогая. Ни о чем особенном!

– Какой смысл в этих отговорках? – внезапно вмешался Картрайт. Он выудил из кармана листок розовой бумаги для записей и положил его на стол возле пальца Моники. – Мы беседовали о вас, Моника. Необходимо расставить точки над «и». Мы…

Он замолчал так же неожиданно, атмосфера в кабинете накалилась.