Ну а теперь – убийство! полностью

Но по крайней мере, он понимал, почему они так себя ведут. Тилли вела себя так, потому что нервничала. А он вел себя так, потому что был влюблен в Монику Стэнтон и ему было на все плевать.

И все же, занося руку, чтобы постучаться, он испытал приступ малодушия. Его лицо все еще пощипывало, и оно казалось ему совершенно незащищенным. До сих пор борода являлась его броней при контактах с внешним миром. Он шествовал, так сказать, за бородой, как Макдуф двигался на осаду Дунсинанского замка[27]. Кроме того, борода, как он полагал, придавала ему зрелости. Именно поэтому он ее и отрастил. Что касается внешности, в идеале ему хотелось дотянуть лет до сорока пяти и в том возрасте и оставаться.

Картрайт постучал:

– Моника…

Она не обернулась.

Она сидела за своим столом посередине кабинета спиной к Картрайту, склонившись над пишущей машинкой. В ярком и резком свете настольной лампы вырисовывался ее раскрасневшийся профиль. Он почувствовал, что она сердится. А вот чего он не знал, так это того, что из ее глаз вот-вот готовы были хлынуть слезы.

– Моника…

– Значит, это вы… – сказала она, по-прежнему не оборачиваясь, – вы украли его.

Эти слова хорошенько его встряхнули. В кабинете висело облако сигаретного дыма.

– Украл что?

– Вы знаете что. То письмо.

Способность мыслить вернулась, а с ней и решительность.

– Моника, послушайте. Вам необходимо меня выслушать. Я не крал вашего письма, но именно так бы я и поступил, если бы знал о его существовании. Я хочу вам помочь. Разрази меня гром, я лю…

– О! – выдохнула Моника.

Именно в тот момент она обернулась.

Ее реакция была совершенно естественной: она расхохоталась ему в лицо. Она откинулась на спинку стула и, стуча каблучками по полу, зашлась в смехе, пока на ее глазах не выступили слезы.

Сбросив оковы последовавшей ледяной тишины, он огляделся: он увидел разрумянившееся, милое личико, искрящееся весельем; он увидел даже фотографию каноника Стэнтона, снисходительно улыбавшегося ему со стены. Однако здесь следует сказать одну вещь, которую можно отнести к заслугам нового Билла Картрайта: подавив первоначальный импульс, он не развернулся и не вышел из кабинета. Он приблизился к столу.

– Ну что ж, дело решенное, – мрачно сказал он. – Если вы настаиваете, что это смешно, так тому и быть. Я соглашусь без всяких возражений, что это самое смешное зрелище, с тех пор как повесили Ларри О’Халлорана. Мы будем сидеть и покатываться от смеха. Однако вы все равно меня выслушаете. Я больше не позволю вам подвергаться опасности, исходящей от того мерзавца. Вы слишком мне дороги. Дело в том, что я лю…

– Старое здание! Свет!

Как и всегда, это грянуло на фоне мертвой тишины, заставив их обоих вздрогнуть и обернуться к окнам. Сторож в назначенный час совершал за окнами свой обход.

– Старое здание! Виден свет! – разносился голос.

Моника смотрела на Билла Картрайта.

– Ч-что вы сказали? – спросила она.

– Мисс Стэнтон! Кабинет посередине! Свет!

– Ч-что вы сказали?

– Мисс Стэнтон! Кабинет посередине! Светонепроницаемая штора наверху не до конца задернута! Есть просвет!

Невидимая рука заколотила по оконному стеклу.

– Мисс Стэнтон! Свет!

Моника подошла к окну – вернее, подлетела, – когда голос уже смолк. Широко распахнув тяжелые занавески, она протянула руки к висевшим за ними черным шторам.

Билл наблюдал за ее действиями, вполглаза отмечая детали интерьера, залитого ярким светом электричества. Он видел светонепроницаемые шторы, аккуратно задернутые по всей длине без всяких просветов. Он видел, как Моника, стоя лицом к продолговатым окнам, без колебания поднимает руки и манипулирует с карнизом, на котором висели шторы. Он видел ее тень, казавшуюся еще темнее на фоне черного сатина. Он видел…

На этот раз увернуться тебе не удастся.

Голос был не тот.

– ЛОЖИТЕСЬ! – крикнул он. – ЛОЖИТЕСЬ!

Он опоздал. Громкий хлопок сотряс оконное стекло в тот момент, когда Картрайт бросился к ней.

Пулю выпустили Монике в лицо. Она пробила отверстие в окне, не расколов стекла, и оставила еще одно отверстие в шторе примерно на уровне уха Моники.

Когда он размышлял об этом впоследствии, ему всегда казалось, что все происходило очень медленно, хотя, по сути, счет шел на секунды.

Моника, по-прежнему стоя у окна, подняла ладонь к левому виску, где у самой линии волос появилась едва заметная красноватая полоска, похожая на легкую ссадину, которая вот-вот закровоточит. Задев висок Моники, пуля угодила в портрет каноника Стэнтона, вдребезги разбив стеклянную раму.

Смежная с кабинетом Тилли Парсонс дверь резко распахнулась. В проеме стояла Тилли, с отвисшей от удивления челюстью и гротескно размазанной по губам помадой. Кабинет за ее спиной был завален скомканными листами бумаги, на столе дымился кофе, а на краю пепельницы тлела сигарета.

Ее голос прозвучал настолько сипло, что его едва можно было расслышать:

– Что это…

– Я в порядке, – сказала Моника. – Он снова промахнулся.

– Вы ранены, дорогая. Это видно! Вы…

– Я в полном порядке, – повторила Моника.

Отойдя от окна, она опустилась на диван. К Биллу Картрайту вернулся дар речи.