Ну а теперь – убийство! полностью

Пару секунд она размышляла, не стоит ли ей постучать по стеклу и попросить таксиста отвезти ее в какое-нибудь совсем уж непотребное место. Она слышала, что такие места таксистам известны. И то, что она в результате не поддалась соблазну, было продиктовано отнюдь не воспитанием каноника Стэнтона, а тревожным чувством, что три часа пополудни – это совсем неподходящее время: полное отсутствие романтики. А ей хотелось мягкого света, бархата и атмосферы времен Эдуарда VII.

А что же Билл Картрайт?

На студии «Пайнхэм», например…

Именно в тот момент Моника впервые за несколько часов мысленно вернулась на студию «Пайнхэм» и выпрямилась на сиденье такси, испытывая чувство, близкое к страху.

Была среда, вторая половина дня.

Отнюдь не вчера и даже не неделю назад у нее была назначена встреча на вторую половину дня этой самой среды. Она давно уже договорилась встретиться с мистером Хэкеттом и мистером Фиском в своем кабинете во второй половине дня этой самой среды, чтобы показать им сценарий, все, что она успела написать на данный момент. В понедельник вечером они как раз говорили об этом с Ховардом Фиском. Это воспоминание повергло Монику в панику: поддавшись льстивым речам вероломного Билла Картрайта, попав под гипнотическое воздействие Отдела военной разведки с его славной историей, она начисто забыла о встрече на студии.

Моника резко распахнула дверцу стеклянной панели, отделявшей ее от шофера:

– Станция Марлибон, скорее!

Следующий поезд отправлялся, разумеется, лишь в четыре пятнадцать.

Моника прохаживалась взад-вперед по платформе. Она прошла мимо книжного киоска уже столько раз, что не удивилась бы, если бы продавец заподозрил ее в том, что она замыслила стащить с прилавка очередную новинку издательства «Пингвин». Пока стрелки часов проползали расстояние от трех пятнадцати до трех тридцати, она представляла себе, как мистер Хэкетт и мистер Фиск сидят на студии «Пайнхэм», глядя на циферблат и злясь все сильнее, пока наконец не принимают решение указать ей на дверь.

В буфете Моника проглотила чашку чая. Потом взвесилась на весах. Наконец она вспомнила, что красная кожаная шкатулка Викторианской эпохи для швейных принадлежностей, которая стояла на столе у нее в кабинете и в которой хранились сигареты, опустела. Поэтому – факт, который, как скоро выяснится, будет иметь огромное значение, – она купила сигареты.

Моника Стэнтон приобрела пачку, содержавшую пятьдесят сигарет марки «Плэйерз» и, не открывая, сунула ее в сумочку.

Три сорок. Без двух минут четыре. Ровно четыре. Она прошла через турникет на платформе, как только он открылся, и прождала еще десять нескончаемых минут, пока поезд наконец не тронулся. Ровно в пять часов Моника, вся изнемогая, вышла из вагона в тишину и прохладу станции Пайнхэм.

«Точность, – сказал как-то мистер Томас Хэкетт, – вежливость королей. Более того, это непререкаемое правило бизнес-этикета. Вот я сам всегда пунктуален и не терплю непунктуальности в других. Если я сталкиваюсь с ней…»

Старое доброе такси, которое за скромную плату в один фунт и шесть пенсов отвозило вас на студию «Пайнхэм», отсутствовало. Моника пустилась в пеший путь по истоптанной тропинке через поля.

К тому моменту как она добралась до студии, Моника уже просто бежала. Самым коротким маршрутом до Старого здания, по ее расчетам, была дорожка позади главного здания, которая спускалась вниз, петляя между газонами. По этой дорожке, слева от которой выстроились съемочные павильоны, а справа протянулась изгородь, Моника и поспешала, когда внезапно разгадала одну маленькую тайну, не дававшую ей покоя с самого начала.

На изгороди сидел почтенного вида пожилой джентльмен с седыми бакенбардами и в треуголке. Он был одет в ало-золотистый придворный костюм первой половины девятнадцатого века и курил трубку. Возле него сидел архиепископ Кентерберийский и читал «Дейли экспресс». Трое или четверо офицеров 2-го лейб-гвардии Драгунского полка держались на почтительном расстоянии от них и от двух других людей, стоявших посреди дорожки.

Один из них был пухлым коротышкой с сигарой, а второй – высоким молодым человеком в очках и с весьма изысканной манерой выражаться.

– Смотрите, – говорил толстяк. – Они не могут так со мной поступить. Что значит – мы не можем снимать битву при Ватерлоо? Мы должны снять битву при Ватерлоо. Нам только и остается, что снять битву при Ватерлоо, и картина готова.

– Простите, мистер Эронсон, но я боюсь, что это будет невозможно. «Британскую армию» отозвали.

– Но я по-прежнему не понимаю. Что значит «отозвали»?

– «Британская армия» – это были настоящие солдаты, мистер Эронсон, предоставленные в наше распоряжение органами власти. Их отозвали к месту их действительной службы.

– А что насчет «французской армии»?

– Солдаты «французской армии», мистер Эронсон, ушли добровольцами на оборону метрополии. «Наполеон» служит теперь уполномоченным по гражданской обороне.

– Боже правый, мы должны что-то с этим делать! Будем снимать актеров массовки.

– Будет сложно обучить их за такой короткий срок, мистер Эронсон.