«Пророчество Шальди действует! - в смятении подумал Цессир. - В нем ясно сказано, что должны выполниться несколько условий, чтобы степь была спасена. Одно из них - переход лорда Ханнора в небесные чертоги святой пары, то есть смерть. И как все ладно складывается: мою дочь оболгал Магистр, и она бежит из замка. Ее похищают урийцы и прячут в степях, куда рука Магистра не дотянется. И вот теперь лорд Ханнор, хозяин замка, умирает. Кто защитит крепость, когда туда хлынут урийцы, воодушевленные тем, что предсказание сбывается? Моя дочь как вдова? Сможет ли она? Вернее, не так - отпущу ли я ее туда? Позволю ли видеть крах рода Ханноров, которому Джулия, не ведая того, поспособствовала? Нет. А крепости без хозяина не выстоять».
Гердих тронул колокольчик.
- Позовите ко мне леди Эйжению.
«Что бы я не предпринимал, пророчество свершится: замок будет разрушен. Но как бы урийцы не пошли дальше. В низине стоит замок Витро с оранжереями, где выращиваются зерна саара. Сейчас замок принадлежит королю, а значит, тот не допустит, чтобы урийцы хозяйничали в крепости Ханноров. Туда стянутся войска и... Валаах! Начнется новая война!»
Цессир закрыл лицо руками, но не смог погасить болезненного стона.
«Степь хлынет за перевал, захватит оранжереи с зернами саара, а потом и весь Агрид. Ури-ца не только вернет свою силу, но и преумножит ее. Вот о чем пророчество, вот о чем предупреждала Шальди!»
- Вы меня звали, отец? - краснощекая с мороза, Джулия была воплощением молодости и красоты. Красота матери Гердиха была несколько иной, более холодной, резкой. Ираида же наградила Джулию мягкостью черт и более теплым оттенком кожи. Но если бы было возможно поставить рядом двух женщин - Джулию и Эйжению, то даже рассеянный взгляд выхватил бы в их лицах схожие фамильные черты Цессиров.
«Бедная девочка. Сколько ей пришлось вынести из-за черствости лорда Ханнора».
- Я вызову карету. Тебе нужно попрощаться с мужем. Он умирает.
Джулия потеряла сознание.
Юлия проплакала всю дорогу до особняка Ханноров. Платочек уже не справлялся с потоком слез и соплей, поэтому она, махнув рукой на приличия, вытирала глаза подолом нижней юбки.
Изегера было жалко. Хотя это не то слово, которое могло бы описать чувства Юлии. В ее сердце внезапно и беспощадно воткнули клинок.
За последний год она свыклась с мыслью, что на свете существует человек, которого можно обвинить во всех тех несправедливостях, которые происходили с ней. Она привыкла строить планы, в которых лорд Ханнор играл не последнюю роль, а теперь все летело в тартарары. Не будет серьезного разговора, когда она выплюнет ему в лицо все те ужасные обвинения, которые приготовила, не будет ликования от того, как изменится его физиономия, когда Изегер узнает, что его «жена» вовсе не безродная, не будет томительного выбора, когда Джулия Цессир возьмет на себя право решать разводиться с милордом или оставаться в браке. Ничего не будет. Впереди лишь слезы и сожаление, что ничего путного у них не получилось. Если Изегер без сознания, как говорит Гердих, то даже прощания толком не получится. Не успев побывать женой, к утру она перейдет в статус вдовы.
- Нет! Нет! Не хочу! Пожалуйста, живи!
Странно, но Юлию совсем не заботило состояние Раттара, хотя после побоища и он должен выглядеть не лучшим образом.
Спасительница степи злилась. Злилась на то, что едва не отдалась тому, кого не любила, злилась на то, что Раттар всегда, в противовес Изегеру, был добрым и ласковым, злилась за то, что сын вождя отнял у нее целый год жизни. Понимала, что навряд ли провела бы его рядом с лордом Ханнором, но разве на ум страдающей женщины приходят рациональные мысли? Юля даже забыла, что сама сбежала из замка, и уж только потом ее похитили.
И еще одно чувство было весомым ингредиентом в эмоциональной смеси, которая плескалась в Юлиной душе - вина. Если бы не она, лорд Ханнор никогда не ввязался бы в драку с сыном вождя и теперь не умирал бы в страшных мучениях. Цепочка поступков, в которых Юля винила себя, брала начало вовсе не с того момента, когда она привязала к себе милорда тайной консуммацией, нет. Все началось гораздо раньше, еще в Турции - в тот миг, когда любопытство заставило надеть на шею медальон, принадлежащий бабушке Арслана.
И как часто бывает в пору душевных терзаний, последнее, о чем подумала Юля, оказавшись у особняка «мужа»: «Зачем я вообще на свет появилась?».
- Я к лорду Ханнору, - еле смогла выдавить из себя Юля, когда перед ней распахнулась массивная дверь.
Тень мужчины с печальными глазами молча протянула руку, указывая, в какую сторону следует идти.
- Я отец Изегера. Называйте меня по-родственному Дульф.
Юля всхлипнула и прижала к носу насквозь мокрый платок.
- Сын без сознания, поэтому не стесняйтесь, очистите душу, - шептал Дульф, провожая «сноху» к постели умирающего. - Скажите все, что вы не успели ему сказать. Кто знает, может, он так и не придет в себя, но унесет с собой ваше последнее «прости».
