Я уже несколько дней не читал газет и не смотрел телевизор. По правде говоря, всякий раз, когда мне случалось заглянуть в газету, у меня возникало неодолимое желание повторить жест Понтия Пилата — умыть руки. А умыть руки значит расписаться в собственной трусости. В общем, я оказался не готов к тому, что ожидало нас в Малаге. Чудовищная вонь, результат десятидневной забастовки мусорщиков, успела пробраться в аэропорт, так что, забирая багаж с транспортной ленты, мы уже знали, что очутились в первом кругу рукотворного ада. Воздух был пропитан невыносимым гнилостным запахом, а город, по словам других пассажиров, погрузился в хаос. Обитатели бедных кварталов, где посреди улиц выросли настоящие баррикады из отбросов, уже начинали поджигать мусорные контейнеры в надежде расшевелить городские власти, чтобы те начали наконец переговоры с профсоюзами. Иные горячие головы требовали ввести войска, чтобы избавить город от напасти. “Что подумают туристы?” — горестно восклицала какая-то местная жительница, изнывая от стыда перед иностранцами, привлеченными в Малагу рекламными проспектами, которые обещали мягкий климат, бескрайние пляжи и официантов с приличным знанием английского. Лусмила зажала нос надушенным лавандой платком, а я старался дышать ртом, но в легкие все равно проникал тошнотворный смрад. Чтобы отвлечься от висящего в воздухе гнусного марева, я принялся гадать, носит ли Лусмила под одеждой комплект для коррекции фигуры, которыми администрация Клуба снабжала моделей, чтобы они с утра до вечера без перерыва шлифовали свои тела. Он состоял из двух поясов, один из которых носили на талии, чтобы массировать и укреплять мышцы живота, другой на том месте, где бедра переходили в ягодицы, и двух браслетов, с помощью которых модели-мужчины развивали бицепсы. Этот комплект был на редкость неудобным, и тот, кто имел неосторожность заснуть, не сняв поясов, просыпался с онемевшими мышцами, которые потом невыносимо ныли. С мыслей о поясах для фитнеса я перескочил на размышления о нижнем белье Лусмилы и решил, что в тот день на ней были черные танга с зубчатыми оборками и тонкой ниточкой между ягодицами. Однако против смрада даже столь соблазнительное зрелище оказалось бессильно. Словно догадавшись, как далеко забрели мои мысли, Лусмила произнесла:
— Надо же, какая вонь. Вряд ли это из-за стачки.
— Да уж, им не мешало бы прочистить трубы, — отозвался кто-то за моей спиной, кто-то, кому хотелось завести разговор с красавицей албанкой.
И тут появились они. Человек тридцать африканцев, не меньше. Все перемазались нечистотами, чтобы конвоировавшие нелегалов полицейские не могли их схватить. Кое-кого обезвредили, обмотав с ног до головы клейкой лентой. Зрелище было поистине ужасающим, а я не догадался достать из чемодана “лейку”. Над толпой африканцев раздавались монотонные завывания: то ли боевой клич, то ли стенание обреченных жертв. Пассажиры зажимали носы, отчаянно борясь с тошнотой. Сдержать рвотные позывы удалось не всем, и сверкающий пол зала прилетов покрылся смрадными оранжевыми лужицами. Время от времени кто-то из плененных африканцев останавливался, падал наземь, принимался молотить по полу руками и ногами. Полицейские, не желая ударить в грязь лицом перед иностранцами, смело хватали бунтовщиков, осторожно, чтобы не испачкаться, поднимали на ноги и оборачивали изолентой, превращая в карикатурные мумии. Один из негров, самый крепкий, хоть и был спеленат с головы до ног, все же сумел вырваться и с разбегу ударился головой о стену; этот отчаянный поступок не облегчил его участи, но по крайней мере помог забыться. Караван африканцев прошел сквозь толпу пассажиров, расступавшихся в немом ужасе. Мы проводили их глазами до стеклянной двери в дальнем конце зала прилетов. Подгонять к терминалу автобус не стали: вместо этого к самолету протянули рукав. Полицейские принялись по одному заталкивать в него африканцев. Несчастные поднимались по ступенькам и пропадали в темноте. Когда в жерле рукава скрылся замыкающий процессию полицейский, Лусмила первой нашла в себе силы заговорить:
— Видел парня, который разбил голову о стену? Это вполне мог быть наш нубиец.
Я промолчал.
— Даже если это не он, все равно отличный трофей для Клуба. Вылитый Майкл Джордан. Жалко, — вздохнула албанка.
