Я сдался. Негр не стал записывать продиктованный мною номер. Он заверил меня, что у него прекрасная память на важные телефоны. Как только я распрощался с предприимчивой троицей и двинулся прочь, в моем кармане завибрировал мобильник. Я не стал отвечать. На пути в отель я жестоко корил себя за трусость: конечно, эти трое могли ограбить меня, избить или вообще изнасиловать, но ничего такого ведь не случилось. И все же я был доволен собой: по крайней мере, я знал, что мой нубиец действительно находится в Малаге, и, хотя то обстоятельство, что он стал бойцом в подпольном клубе, не облегчало мне задачу вербовки, я приблизительно знал, где его искать. Я достал телефон: оказывается, мне звонили из родительского дома. Перезвонив, я нарвался на отца. Он только буркнул: передаю трубку твоему брату. Брат сообщил мне горькую весть: мама умерла, попала под автобус. Все решили, что это был несчастный случай, но мы-то с ним знали: она покончила с собой.
Когда кто-то из твоих близких совершает самоубийство, мир вокруг тебя превращается в огромный дом, где все перевернуто вверх дном, где отражение в зеркалах оплавляется и тает, тень не стелется за тобой по полу, а взмывает к потолку и, словно чужая, отказывается повторять твои движения, цветы оборачиваются ужасными монстрами, человеческие шаги напоминают скрежет железа по стеклу, голоса звучат, как вой диких зверей, стрелки перестают бежать по циферблату, а из кранов в ванной вместо воды вырывается чудовищный вой, который пробирает до костей и еще долго отдается в ушах. Трудно придумать более подходящее место, чтобы получить весть о самоубийстве матери, чем забытый богом нищий город, наполненный баррикадами из мусорных контейнеров, дерьмом и злобными крысами. Я сказал брату, что не смогу приехать на похороны, хотя он, конечно, и так это знал. На вопрос о самочувствии отца он, должно быть, пожал плечами. “Держись, — сказал я брату, — будь сильным”. Сам я, как ни странно, почти не чувствовал боли. Я был готов мужественно отразить приступ горя, но оно все не наступало. Наверное, затаилось, чтобы застать меня врасплох, но, сколько я ни думал о Севилье, сколько ни воображал сцену маминой гибели, в сердце моем не было ни отчаяния, ни грусти. Я зашел в цветочную лавку у входа в парк и купил розы. Когда Лусмила поинтересовалась, откуда у меня цветы, я рассказал ей о смерти матери, утаив, что почти отыскал нубийца. В ответ на мое горькое признание: “Мама умерла”, албанка пожала плечами:
— Моя тоже.
Тогда я решился задать вопрос, мучивший меня в последние дни.
— За что ты на меня взъелась?
Ответом мне была солнечная улыбка.
— Ты что-нибудь выяснил?
Лусмила ждала меня в гостиничном баре, потягивая джин-тоник, на ней была маечка с коротким рукавом, на открытом плече красовалась татуировка в виде кораблика на гребне зеленой волны. На столе стоял непочатый стакан виски, и я предпочел думать, что албанка заказала его для меня.
— Да. В этом городе решительно негде спрятаться от вони. А ты?
Открытие Лусмилы как раз вернулось из уборной: высокий черноглазый красавец с массивной нижней челюстью, пышными волосами и мускулистым торсом, туго обтянутым майкой. Он представился, но я не запомнил его имени.
— Кандидат в модели? — шепотом поинтересовался я у Лусмилы, уступая ее приятелю место за столом и стакан виски.
— Это личное, — отмахнулась она.
Сначала я подумал, что интрижки албанки могут дать мне существенное преимущество, но тут же одернул себя: моя напарница не стала бы терять время на этого красавчика, не обладай он мало-мальски интересной информацией. А что, если мы имеем дело с организатором подпольных боев? Впрочем, я понятия не имел, насколько Лусмила продвинулась в своих поисках, а облегчать ей жизнь в мои планы не входило, так что я почел за благо подняться к себе в номер.
Наверное, мне полагалось всю ночь не смыкать глаз, пытаясь заглушить горе успокоительным, и предаваться светлым воспоминаниям о матери. Вместо этого я рухнул на кровать и после недолгого, но яростного сражения с пунктуальным, как всегда, зудом провалился в сон.
Утром меня разбудил телефонный звонок: звонил не мой мобильник, а телефон в номере. Прежде чем ответить — тут уж ничего не поделать, — я произнес скороговоркой: “Мойсес Фруассар Кальдерон, Ла-Флорида, 15-Б, двадцать восемь лет, охотник на нубийцев…” Звонил один из африканцев, я так и не понял, кто именно. Во время разговора я недоумевал, откуда неграм стало известно, в каком отеле я остановился, и почему они не позвонили мне на мобильник. Потом я догадался, что в тот вечер они следили за мной, а тот, кто хвастался отличной памятью, на самом деле не стал утруждать себя запоминанием моего номера. Разговор вышел короткий:
— Я нашел то, что ты ищешь.
— Бойца?
— Я нашел. Бой будет завтра вечером.
— Да нет же, мне нужно увидеть его перед боем, мы ведь договорились.
— А как мы договорились?
Я, признаться, и сам не помнил, была ли обещана за голову нубийца какая-нибудь награда.
— В общем, нам надо встретиться до начала боя.
