Когда лифт снова остановился и дверь открылась, Милгрим достал «нео» и сунул в передний карман суперколяски, почувствовав, как тот провалился между игрушками, баночками с присыпкой, а может, черной икрой или что там еще необходимо грудному олигарху. Проделал он это, как советовал ему однажды знакомый карманник, с таким видом, будто ничего другого от него не ждут. Телохранитель по-прежнему ел глазами брюнетку. Та повернулась и с утомленно-грациозным видом прошла мимо него к двери. Вторая блондинка отключила тормоз и покатила коляску из лифта, словно тележку с деталями на танковом заводе.
Телохранитель вновь заметил Милгрима, но быстро шагнул наружу, не желая терять из виду подопечных.
Милгрим остался на прежнем месте. Кабина снова пошла вверх.
– Собаки, – сказал он Слейту, который больше его не слышал. – Охрана.
– Как Париж?
Фотография, появлявшаяся на айфоне, когда звонила Хайди, была десятилетней давности, черно-белая, зернистая. На заднем плане, нерезко – фендеровская бас-гитара Джимми.
– Не знаю, – ответила Холлис.
Она была на станции «Севр – Бабилон», в переходе, неисправное колесико чемодана щелкало мерно, как персональный метроном. Холлис решила, что допустит правоту Милгрима хотя бы теоретически, и некоторое время каталась на метро, выходя через каждые несколько станций, пересаживаясь, возвращаясь обратно. Если кто-нибудь за ней следил, она этого не заметила. Однако начинался час пик, и Холлис решила ехать к станции «Одеон», к гостинице, и тут позвонила Хайди.
– Кажется, я что-то нашла, но кто-то меня нашел.
– В смысле? – спросила Хайди.
– Милгрим вроде бы видел тут человека, которого раньше видел в Лондоне. В «Селфридже», пока ты стриглась.
– Ты же говоришь, он псих со справкой.
– Я сказала, что он пришибленный. Рассеянный. Теперь вроде выглядит более собранным. Хотя, может, он и псих.
Хорошо хоть чемодан был не тяжелый – без книги, которую она отдала Милгриму. И без макбука, вспомнила Холлис. Он остался у Милгрима.
– У Бигенда есть в Париже люди?
– Я просила их не присылать. Не сказала, где остановилась.
– А где?
– В Латинском квартале. – Холлис помолчала. – В гостинице, где жила с Гарретом.
Хайди фыркнула:
– Да уж. А кто выбирал гостиницу – ты или он?
– Он.
Холлис как раз дошла до своей платформы. Народ толпился в ожидании поезда.
– Эк ты по нему сохнешь.
– Ничего я не сохну.
– Не смеши мои седые яйца.
– У тебя их нет.
– Откуда ты знаешь? – сказала Хайди. – Брак.
– Что брак?
– Меняет человека.
– Что там муйло?
– Выпустили под залог. СМИ помалкивают. Пирамида на полмильярда. По нынешним делам о такой мелочовке и говорить стыдно. Это как иностранные маньяки.
– Какие маньяки?
Подошел поезд.
– Америка – столица сексуальных маньяков. Иностранные маньяки – все равно что японский бейсбол.
– У тебя все нормально, Хайди?
– Нашла спортзал. В Хаки.
– В
Двери открылись, толпа повалила в вагон, увлекая Холлис за собой.
– А я решила, это где придумали камуфло. – Разочарованным тоном. – Типа Силвер-лейка. Навороченная креативная туса. Но спортзал нормальный, без дураков. Сэ-бэ-и.
Дверь за Холлис закрылась. Плотное объятие толпы, чужие запахи, прижатый к ноге чемодан.
– Это еще что?
– Смешанные боевые искусства, – ответила Хайди таким тоном, словно это сорт мороженого в меню.
– Не советую. Вспомни боксеров, – посоветовала Холлис. Поезд тронулся. – Ладно, я отключаюсь.
– Пока, – ответила Хайди и повесила трубку.
Шесть минут по десятой линии, и Холлис уже шла по станции «Одеон». Колесико все так же щелкало. Она вдвинула ручку чемодана и втащила его по лестнице, в косой вечерний свет, звуки и запахи машин на Сен-Жермен, такие знакомые, будто она никуда и не уезжала. И сразу накатил страх, понимание, что Хайди права: ее, Холлис, просто тянуло на место преступления. И сразу все всколыхнулось, как наяву. Запах его шеи. Библиотека его шрамов, иероглифических, которые читаешь, водя по ним пальцем.
– Прекрати, – сказала она себе, выдвинула ручку и по брусчатке – смерть колесикам – покатила чемодан к гостинице. Мимо фургончика со сластями. Мимо маскарадных костюмов в витрине: атласные пелерины, маски чумного врача с непристойными носами. Мимо аптеки на углу, где продавали гидравлические массажеры для груди и шведские сыворотки для лица в ампулах, словно новейшие вакцины.
В гостинице молодой человек за стойкой узнал ее, но не обратился по имени. Скорее сдержанность, чем недружелюбие. Холлис назвала себя, подтвердила, что платит за номер Милгрима со своей карточки, и получила ключ с головой льва на тяжелом бронзовом медальоне. Лифт был даже меньше, чем в «Кабинете», но современнее, вроде бежевой телефонной будки. Стоять в телефонной будке – почти забытое ощущение. Как все изменилось!
Коридор третьего этажа, массивные некрашеные стропила. Тележка горничной с полотенцами и маленькими брусочками мыла. Отпереть дверь в номер.
