Многим казалось, что с того дня, как Абнего принес клятву, хаос начал отступать, и везде воцарилась великолепная, желанная стабильность. В некоторых случаях, таких как сокращение числа врожденных уродств, причина не имела никакого отношения к Нормальному человеку из Филлмора; в других — например, изумленном заявлении лексикографов, что сленговые выражения, которые использовали подростки во время первого срока Абнего, теперь, восемнадцать лет спустя, при его пятой администрации, использовали их дети в совершенно том же контексте — историческое выравнивание и приглаживание абнегитского мастерка было очевидно.
Словесным олицетворением этого великого спокойствия стали абнегизмы.
Первые исторические записи об этих умело сформулированных неадекватностях относятся к временам администрации, при которой Абнего, наконец почувствовав свободу, сам назначил кабинет, полностью проигнорировав желания партийной иерархии. Журналист, пытавшийся подчеркнуть абсолютную бесцветность новой государственной семьи, спросил, брал ли кто-либо из них — от госсекретаря до генерального почтмейстера — когда-либо на себя публично какое-либо обязательство или, на прежних постах, совершил ли хоть один конструктивный шаг в каком-либо направлении.
Предположительно, президент ответил с недрогнувшей вежливой улыбкой: «Я всегда говорю: нет проигравших — нет обид. Что ж, сэр, никто не проигрывает в схватке, когда судья не может принять решение».
Пусть это был апокриф, однако эти слова точно выражали настроения абнегитской Америки. Выражение «приятный, как ничья» вошло в повседневный обиход.
Такой же апокрифичной, как легенда о вишневом дереве Джорджа Вашингтона, но самой абнегитской из всех стала фраза, вроде бы произнесенная президентом после просмотра «Ромео и Джульетты»: «Лучше не любить вовсе, чем любить и потерять», — якобы заметил он после мрачной концовки пьесы.
В начале шестого срока Абнего — первого, когда его старший сын стал вице-президентом — группа европейцев возобновила торговлю с Соединенными Штатами, прибыв на грузовом судне, собранном из обломков трех потопленных эсминцев и одного опрокинутого авианосца.
Их везде встречали с ненарочитой сердечностью, и они путешествовали по стране, дивясь ее спокойствию — практически полному отсутствию политической и военной активности с одной стороны и быстрому технологическому регрессу с другой. Один из послов забыл про дипломатическую осторожность и перед отъездом сказал: «Мы прибыли в Америку, в храм индустриализма, в надежде найти решения многих насущных задач прикладной науки. Эти задачи — заводское применение атомной энергии, использование ядерного деления в небольшом оружии вроде пистолетов и ручных гранат — стоят на пути нашего послевоенного восстановления. Но вы на останках Соединенных Штатов Америки даже не замечаете того, что мы, на останках Европы, находим столь трудным и важным. Простите, но у вас случай национального транса!»
Американские хозяева не обиделись и ответили на его увещевания вежливыми улыбками и пожатиями плечами. Вернувшись, делегат сообщил согражданам, что американцы, всегда славившиеся своим безумием, наконец выбрали кретинизм.
Однако другой делегат, который внимательно наблюдал и задавал много вопросов, вернулся в свою родную Тулузу (французская культура вновь сосредоточилась в Провансе), чтобы определить философские основы Революции абнегитов.
В книге, которую весь мир прочел с большим интересом, Мишель Гастон Фоффник, бывший профессор истории из Сорбонны, отметил, что хотя человек двадцатого столетия в достаточной степени вышел за рамки узких греческих формулировок, чтобы открыть неаристотелеву логику и неэвклидову геометрию, ему по-прежнему не хватало интеллектуального безрассудства, чтобы создать неплатонову политическую систему. До Абнего.
