В июле в Королевском оперном театре обосновался балет Большого театра, а группа Нуреева и Фонтейн собралась в Каннах для репетиций в студии Розеллы Хайтауэр. Опасаясь отмены гастролей Большого, Джон Тули убеждал Рудольфа не приезжать в Лондон, пока в городе находились артисты из Советского Союза. «Я уверен, – писал он, – вы уже поняли, что отношение к вам соотечественников, по крайней мере на официальном уровне, чрезвычайно холодное. И вам должно быть также известно и о том, как мы относимся к их позиции, и о той борьбе, которую я вел и здесь, и в Москве». Лазурный берег в то время представлял собой международный аванпост, «своего рода место пересечения культур и знаменитостей», как выразилась французская танцовщица Элен Трейли, вспоминая о том, как выделялись на общем фоне Рудольф и Эрик. «Даже люди, не знавшие, кем они были, оборачивались и разглядывали их, любуясь их идеальной красотой. Их красота поражала любого». Они все время проводили вместе, хотя Эрик, по словам Тринг, вел себя «гораздо сдержаннее», в отличие от Рудольфа, «который был, как никогда, оживленным и ластился, словно маленький мальчик, каковым он, собственно, и был».
В Монте-Карло этот «маленький мальчик» выложил 110 тысяч долларов за свой первый дом – уединенную горную виллу в Ла-Тюрби, угнездившуюся на высоте двухсот футов на горе Монт-Ажель с видом на Альпы и побережье. Название у виллы было на редкость подходящее – «Аркадия». Выросший в тесноте душных кварталов, Нуреев давно жаждал приобрести собственное жилище в полном воздуха и света местечке, откуда можно было озирать все окрест на триста шестьдесят градусов и при этом оставаться в уединении. «Это действительно дом, о каком я всегда мечтал: открытый воздух, горы, небо и ни одного человеческого существа в поле зрения, – признавался Рудольф. – Внутри просторные белые помещения (я ненавижу маленькие комнаты, чувствую себя в них, как в тюрьме), старые балки и, что самое замечательное – камин». Столовую освещал огромный канделябр со свечами – его излюбленный тип светильника.
Для балетного мира Монте-Карло стал историческим местом с тех самых пор, как его оперный театр использовал под свою творческую базу Дягилев (с 1911 года и до самой своей смерти в 1929 году). Подыскать там для него виллу Нуреев поручил своему другу и выдающемуся балетному педагогу Марике Безобразовой и ее мужу Жану, юристу, познакомившемуся с Рудольфом в Париже, когда танцовщик еще был членом Кировской труппы. Именно Безобразова подобрала новому хозяину виллы и сторожа Сержа, и ставшую его любимицей экономку Клер – преданную седовласую француженку, которую Нуреев провозгласил лучшей во Франции поварихой.
Покупка виллы превратила Рудольфа в крупного русского капиталиста. «Сколько золота приносит балет?» – озадачилась «Дейли мейл» вопросом, который могла задать и Фарида Нуреева, узнав про виллу от сотрудников КГБ. Как же, должно быть, обрадовалась мать! Наконец-то она получила доказательство, что ее Рудик не умирает на Западе с голоду! «Теперь я знаю, что ему хватает денег», – сказала она дочери Разиде.
А вот, по мнению ее сына, денег ему никогда не хватало. Сколько бы домов у него ни было, сколько бы миллионов он ни накапливал и ни хранил на счетах Лихтенштейнского банка. Роскошная жизнь манила танцовщика, а зарабатывание денег служило движущей силой. Стоило ему приобрести свою первую виллу, и его неотложной заботой стали расходы на ее содержание. Кит Мани, участвовавший в туре на правах фотографа, записал в своем дневнике показательный эпизод, свидетельствующий о молчаливом понимании Фонтейн финансовой ненасытности Рудольфа. За несколько часов до выступления в афинском Одеоне Герода Аттического Рудольф неожиданно объявил, что не собирается танцевать вечером. Фонтейн, зашивавшая на сцене свои пуанты, невозмутимо продолжила заниматься своим делом; только появившаяся на лбу морщинка выдавала ее неудовольствие. «Что ж, это решать вам, – промолвила она наконец. – Думаю, что смогу исполнить пару лишних соло».
Рудольф ожидал, что она станет протестовать, и явно растерялся от такого ответа. Между ними повисло молчание. «Я как будто наблюдал встречу двух собак из разных концов города, а не разговор двух человек, работающих в паре в столь тесной физической гармонии», – поделился впечатлением Мани.
«Только мне кажется, что публику это не устроит, – снова заговорила Фонтейн. – Может, лучше вернем деньги?»
«Что-что?»
«Ну, вернем деньги назад, раз вы не будете танцевать».
«Понятно», – после долгой паузы выдавил Рудольф и, погрузившись в раздумья, побрел прочь через одну из каменных арок. А Фонтейн продолжила заниматься шитьем – кажется, совершенно уверенная, что Рудольф непременно вернется. И он действительно вернулся через несколько часов, держась как ни в чем не бывало.
