Под застегнутым на молнию комбинезоном на мне был серый фланелевый костюм и галстук. Бирка на исподе пиджака свидетельствовала, что он сшит портным из Монтевидео. При мне находился чемодан с одеждой и разного рода документами, связанными с моей профессией, – в том числе сделанная в моем доме в Уругвае фотография жены и дочери. В бумажнике лежала пачка швейцарских франков, а также проштампованные визы и железнодорожные билеты, показывавшие, что я приехал из Лиссабона в Мадрид, а оттуда – через оккупированную Францию – в Женеву. У меня имелись рекомендательные письма в банки Лиссабона, Мадрида, Женевы и Цюриха. Все во мне говорило, причем с абсолютной аутентичностью, что я – уругвайский бизнесмен, путешествующий по нейтральной Европе в поисках банка, который даст мне ссуду для покупки судов.
Я пожал французам руки и беспокойство мое почему-то улеглось. Им предстояло выпрыгнуть над оккупированной Францией; я, по крайней мере теоретически, должен был приземлиться в нейтральной стране, обитатели которой не увидят во мне врага. Я то и дело повторял себе: я не свалюсь прямо в руки противника. Для помощи при прыжках к нам был приставлен сержант ВВС Чу.
Мы взлетели в сумерках. Наша эскадрилья «Либераторов» соединилась над Неаполитанским заливом с другими машинами, расквартированными на соседних базах, и мы, выстроившись в боевой порядок, полетели на север, в Баварию. «Шарикоподшипниковый завод», – доверительно прошептал Чу. Он оказался малым разговорчивым (возможно, таковы были полученные им инструкции) и радовался, что ему в кои то веки выпало иметь дело с англичанином («Они ребята необщительные, французики-то»). Он то и дело задавал мне вопросы, отвечать на которые я не имел права. «Бывали в последнее время в Лондоне, сэр? – Простите, простите». «А шахтеры что же, все так и бастуют, да? Извините, сэр, столько месяцев уже дома не был, сами понимаете».
После двух, примерно, часов полета я ощутил, как наш бомбардировщик откололся от общей группы и начал снижаться. Чу сказал, чтобы я приготовился, и я встал у боковой двери, обвязал прикрепленную к чемодану длинную тесьму вокруг лодыжки, защелкнул карабин вытяжного троса на идущей вдоль потолка проволоке, вытащил из кармана вязаный шлем и надел его.
То был миг, когда мои страхи достигли чистейшей их формы. Я услышал, как голос внутри меня вопит: «Какого хрена ты тут делаешь, Маунтстюарт? У тебя жена и ребенок. Ты же не хочешь умирать. Зачем ты согласился на это?». Я позволил голосу пустословить и дальше – это меня отвлекало, а ответов я все равно не имел. Чу выглянул в маленький иллюминатор и сказал: «Хорошая ясная ночь, сэр, в самый раз для прыжка». Затем американский голос произнес: «Пять минут» – и над дверью зажглась красная лампочка. Французы подняли по два растопыренных пальца – знак победы – и пробормотали пожелания удачи.
Чу распахнул дверь, нас охлестнуло холодным воздухом. Сквозь дверь я увидел важно обшаривающие небо прожектора. «Добрые старые швейцарцы, – сказал Чу. – Постреливают иногда из зениток порядка ради. Но зато прожектора всегда включают, чтобы нам было видно, где мы есть». Над дверью зажглась зеленая лампочка. Чу хлопнул меня по спине, и я, подняв чемодан, прижал его к груди и шагнул в ночь, навстречу моему шестому прыжку с парашютом.
Ледяной ветер ударил в меня, я услышал над головой хлопок раскрывшегося парашюта и одновременно воздушный поток от винтов выдернул у меня из рук чемодан и тот, падая, больно рванул мою правую ногу. На один жуткий миг мне показалось, что я лишился ботинка. Крайне неудобно, когда болтающийся внизу чемодан дергает тебя за ногу, как какое-нибудь привязанное к лодыжке животное. Я услышал, как взревели двигатели «Либератора», набиравшего высоту, чтобы присоединиться к остальным бомбардировщикам.
В небе стояла ущербная луна, стремительно неслись облака. Я различал однородного серовато-синего цвета поля с большими белесыми проплешинами нерастаявшего снега. Вдали виднелось плоское полотно Женевского озера и сам город с не очень толково выполненной светомаскировкой. Похоже, сбросили меня довольно точно.
Приземление получилось неприятное, я чуть не впоролся в небольшую купу деревьев, неуклюже плюхнулся на землю да еще и парашют протащил меня по ней ярдов примерно на тридцать. Переведя дыхание, я методично сгреб парашют, отстегнул подвесную систему и снял комбинезон. В чемодане у меня лежали пальто, шарф и фетровая шляпа. Я надел их: было холодно. Затем полчаса проискал где спрятать парашют с комбинезоном и кончил тем, что зарыл их в наметенный у каменной стены сугроб и разровнял, как мог, потревоженный снег, рассудив, что ко времени, когда их обнаружат, я уже буду в городе.
