– Чего бы придумать? Та-ак… Без вреда для других. Ммм… Эт-то не пойдет. А это? Нет. – Джинн спокойно за ним наблюдал. – Вот! Бала, а мировое господство мне можешь устроить? Я буду добрым правителем, всем помогать буду. – Просительно склонил голову Демушкин. – Никаких войн не допущу.
– Нет, дарагой. Ну, какой ты, извини меня, правитель-шмавитель? И так у вас тут все не слава Аллаху. – Политически подкованный Бала критически оглядел с ног до головы Демушкина. – А с тобой во главе вообще бардак будет.
– А бессмертие?
– Что бы тебе бессмертие дать, посчитай, сколько душ мне тут загубить придется.
– А просто хорошее здоровье?
– Сколько я людей больными сделаю, дарагой, а? Здоровье у них для тебя отниму.
– Да, ничего не получается, – согласился Демушкин, присел на стул и глубоко вздохнул. Вот она, казалось, удача, его единственный шанс. Неужто так и не использовать… Если бы заранее предупредили, уведомили. Он бы уж пошевелил мозгами, подумал.
– Давай быстрее, дарагой, – прервал его размышления Бала. – Меня жены ждут, да и время твое кончается.
– Какое время?
– Тебе осталось десять минут и все.
– А потом?
– А потом, если ничего не придумаешь, ты умрешь, – простецки улыбнулся джинн.
– Как умру, за что?! – отвисла челюсть у Демушкина. Такой поворот событий его не очень устраивал.
– Вах, обижаешь, дарагой! Думаешь, я из бутылки, значит я из пробирки? Нет! У Балы мама был, папа был. У Балы тоже сердце есть. Все понимаю, но ничего поделать не могу. Желание или смерть. Таково правило! – опять поднял вверх сардельку Бала.
– Что же ты раньше не сказал?! Вот ведь гад-то!!
– Ц! Э-э!
– Так, надо действительно поторапливаться. – Демушкин попытался себя успокоить, поглядев на старинные настенные часы с боем. – За дело!
Но вскоре Демушкин пригорюнился. Что бы он ни придумывал, джинн с легкостью отметал. И против его доводов было трудно идти. Любое маломальское желание приносило огромные беды и несчастья «собратьям по измерению». Демушкин перечислял все пришедшее в голову, а Бала в красках расписывал ужасные последствия. Демушкин порядком взмок, а джинну, похоже, эта игра очень нравилась.
– Хочу, чтоб всегда была в холодильнике еда!
– Дарагой, пять миллионов человек умрут от голода в страшных муках, ради твоего чревоугодия. Старики, женщины, де-ети-и.
– Что бы девушки меня любили!
– Александр Иванович, тебя полюбят – своих разлюбят. Пойдут разводы, слезы, самоубийства. Убийства, наконец, – рассуждал, довольный знанием человеческих межполовых отношений, джинн. А часы неумолимо тикали, сокращая пребывание Демушкина на этом свете.
– Слушай, Бала, – внезапная догадка вдруг осенила Демушкина. Это могло сработать. Во всяком случае, он ничего не терял. – А ты из какого измерения?
– Ханубала ибн Муджаджа ибн … ну не важно… не принадлежит ни к одному из этих презренных измерений. – Бала вскочил и навис над съежившимся Демушкиным, пачкая шевелюру в побелке. – Он НАД ними! Бала выше вас, ничтожных из ничтожнейших муравьев!! – разгневался джинн. Ноздри его раздувались, глаза метали молнии.
– Бала, ведь если мое желание будет касаться только тебя лично, то тогда никому на Земле вреда не будет. Так? – выдохнул Демушкин. – Ты же находишься вне измерений.
– Ну, если так, то … – Бала как-то сразу утих и призадумался. Он замер и принялся скрести подбородок. Было видно, что он растерян. Никому до Демушкина это не приходило в голову, даже самому джинну.
– Ну, как?
– Вообще-то… вообще-то да!
– Тогда вот!
– Что вот?!
Демушкин собрался с духом, прокашлялся, застегнул верхнюю пуговицу на рубашке и торжественно – громко и четко, отчеканил:
– Первое! Хочу, что бы ты, Ханубала ибн Муджаджа… кактебятам… превратился в молодую, красивую женщину!! – И быстро добавил: – Чтоб была в моем вкусе!
Раздался грохот. Откуда-то возник уже знакомый едкий дым. Тревожно зазвенела люстра. Демушкин принялся тереть глаза и кашлять. Спустя какое-то время он открыл глаза и увидел грациозно сидящую в кресле красавицу. Демушкин обомлел.
Иссиня-черные каракулевые волосы спадали на плечи. Бархатные глаза гневно глядели на него из-под длинных пушистых ресниц. Носик, тонкий и прямой, радовал взгляд. Из-за чуть раздвинутых вишневых губок виднелись ослепительно белые зубы. Щеки заливал румянец. Под белоснежной тесной маечкой с надписью «I love New York!» томилась в заточении, и высоко вздымалась великолепная грудь. Шаровары превратились в миниатюрные красные шорты. Ноги, длинные и гладкие, блестели и манили. Демушкин сглотнул и покраснел, как помидор.
– Что же ты наделал?! – гневно вскричала красотка густым контральто.
Демушкин затравлено огляделся – Балы нигде не было. Значит сработало!!
– Да я сейчас испепелю тебя, презренный шакал, сын шакала! – красавица тряхнула пышной гривой и вскочила с кресла. На подлокотниках остались глубокие царапины от наманикюреных ноготков.
