меня тут не баловать, Петька с ополчением, ты, Степан – рисуешь, Илюха – в банях, а
Марья – на хозяйстве. Поняли? По городу без дела не болтайтесь.
-Хорошо, батюшка, - робко сказала Марья и, чуть покраснев, спросила: «А куда вы с
матушкой едете?»
-По делам, - коротко ответил Федор, выходя на крыльцо, проверяя упряжь невидного возка,
запряженного буланым, невысоким коньком. «Все в седле и в седле,- вдруг подумал он, -
заодно хоша вспомню, как с возком управляться».
Он заглянул внутрь – Лиза спокойно сидела, глядя впереди себя, сложив руки на коленях.
«Господи, помоги, - подумал мужчина, и, поцеловав детей, перекрестив их – сел на козлы.
Степа проводил глазами удаляющийся возок, и тихо сказал старшему брату: «Сейчас бы и
обделать то дело, с Балахной, раз батюшка уехал».
-Нет, - покачал головой Петя, - не могу я так. Я, как на лицо его смотрю, - не могу, Степа. У
него и так боли сейчас – через край сердца переливается, незачем к ней еще добавлять.
Пойду, - он положил руку на свою саблю, - с ратниками позанимаюсь.
Степа посмотрел ему вслед, и, повернувшись к Элияху и Марье, велел: «А ну пошли, сейчас
я вас вдвоем нарисую, хоша память останется, как ты, Илюха, уедешь».
Марья опустила синие глаза, и, ковыряя носком туфли ступеньку, спросила: «А когда ты в
Краков? Скоро?»
Элияху рассмеялся и потрепал ее по густым косам: «Не бойся, раньше, чем у вас тут мир не
настанет – твой батюшка меня не отпустит».
Девочка накрутила на тонкий пальчик кончик косы, и, ничего не ответив, - вздохнула.
Возок проехал по Ильинской улице, и, свернув на разбитую, широкую дорогу, что вела на
восток – затерялся среди полей. Вдалеке, над бескрайним, темным лесом уже поднимались
слабые, звезды, над сжатой, сухой травой порхали птицы. Федор, оглянувшись, увидел, как
заходит солнце над Волгой – огненным, пылающим шаром.
Он подстегнул коня и возок, въехав на лесную тропинку – исчез меж высоких елей. Где-то
поблизости, с болот, тоскливо, протяжно кричала выпь.
Федор подбросил в каменку еще дров и улыбнулся – жар был ровным, закопченные стены
черной бани, стоявшей на берегу лесного озера, пылали теплом. «Еще тем годом мы ее с
Петькой срубили, да, - мужчина потянулся и, выйдя в предбанник, открыв дверь, встал на
пороге.
Закат лежал над верхушками деревьев алой полосой, лес – начинавшийся совсем рядом, за
крепкой изгородью, - просыпался, какие-то птицы шуршали крыльями, было слышно, как
ухает филин, в темной воде озера изредка плескала рыба.
Он сел на крепкий порог и вдруг подумал:
-А ежели не получится? Тогда что? И вправду, как Пожарский сказал – в монастырь? Нет,
нет, не могу я так. Пусть кого-нибудь другого в цари выбирают, вон, у Филарета патриарха
сын, Михайло Романов – молодой парень, - пущай он на престол и садится, все же
сродственник жене Ивана Васильевича покойной. А я – Петра женю, заберу Лизу с детьми и
уеду. Пусть хоша какая, но будет с нами.
Федор посмотрел на свои огромные, крепкие руки и зло сказал, вполголоса: «Получится, али
нет – сего ты сейчас знать не можешь, Федор Петрович. Ну, так иди, и делай».
Он шагнул в предбанник, где играло пламя в маленькой, сложенной из валунов печи, и,
чиркнув кресалом, - зажег свечу.
Жена сидела на лавке, опустив руки, глядя на бревенчатую стену перед собой.
Федор наклонился и, сняв с нее платок, нежно распустил косы. Каштаново-рыжая волна
упала на спину, и он, на мгновение, погрузив руки в ее волосы, погладил их – медленно,
очень медленно. Встав на колени, он снял ей туфли и полюбовался маленькими пальцами, с
розовыми, будто жемчужными ноготками. Под одеждой она была та же – белая теплой,
сливочной белизной, с мягкой, так знакомой ему грудью.
Он отвел взгляд от пустых, синих глаз и ласково сказал: «Ложись, Лизавета, я тебя
порисую». Нитка жемчуга на стройной шее играла золотистыми отсветами.
Федор устроил ее на лавке, и, пробормотав: «Ну да, как у синьора Тициана», - присев,
напротив, у стены, - положил тетрадь на колено.
Он рисовал, изредка глядя на нее из-под рыжих ресниц. «Да я бы и с закрытыми глазами это
сделал, - вдруг улыбнулся Федор. «Я ж ее с пятнадцати лет знаю, всю, до самого последнего
уголка. И рисовал я ее – как бы ни тысячу раз».
Лиза лежала, опираясь на локоть. Он опустил голову и стал аккуратно прорисовывать
волосы – тяжелые, закрывающие ее плечи. В огне каменки они светились нездешним,
волшебным светом.
-Что-то похудел он, - озабоченно подумала женщина, следя за движениями его рук. «Ну
конечно, что они там на этой Москве ели, без меня. Что за баня-то? А, - она чуть
улыбнулась, - Федя, наверняка, не вытерпел, и навстречу нам поехал. Марья спит уже,
поздно, тако же – и пан Ян с Дуней. Странно, а я и не помню, как Федю увидела – только
помню, что возок остановился. Наверное, то и был он».
-Посмотри, - услышала она ласковый голос мужа.
Лиза взглянула на рисунок и рассмеялась: «Опять сжигать будешь?»
Он застыл, - на мгновение, - и, сглотнув, побледнев, ответил: «А как же, Лизавета».
-Жалко, - она томно потянулась, и, встав на колени, прижавшись головой к его груди,
спросила: «А дети где?»
