пока купалась, я баню заново истопил, там сейчас как раз хорошо».
Лиза закинула ему руки на шею и улыбнулась: «Дак мне и одеваться не надо?»
-Зачем это? – удивился Федор, взяв губами розовый сосок. «Как поедем в Нижний Новгород,
дак оденешься, - он чуть укусил ее, и, услышав тихий стон, добавил: «А пока так ходи, коли
мне захочется тебе ноги раздвинуть, сразу сие и сделаю. Вот как сейчас, - он рассмеялся,
опуская ее на теплую от костра, сухую траву.
Минин опустил засов на двери в чистую половину земской избы и тихо сказал: «Готово все,
Дмитрий Михайлович. Вот».
Пожарский покрутил в пальцах холщовый мешочек и недоверчиво спросил: «А как обделать-
то сие, Кузьма Семенович? Куда, кстати, Федор Петрович ее увез, не знаете вы?»
-К иконе какой-то чудотворной, - Минин усмехнулся, - только, Дмитрий Михайлович, - без
пользы сие, как я думаю. Федор Петрович, коли б знал – поблагодарил бы нас.
Пожарский огладил бороду: «Кузьма Семенович, не дай Господь, ежели прознает он – тогда
и меня, и вас на погост тем же днем снесут. Не такой человек Федор Петрович, чтобы сие
прощать, уж поверьте мне. Посему в тайности наше дело хранить надо».
-Да это понятно, - Минин кивнул на закрытые ставни. «А как обделать – ну, вот вернутся они,
я выберу время, как никого в избе не будет, и дам ей сего снадобья выпить. Никто меня и не
увидит, а она, - староста усмехнулся, - уж точно ничего не расскажет».
-Думаете? – Пожарский хмыкнул. «Вы ж говорили, что у церкви Ильи Пророка она там пела
что-то, мол, Господь наше воинство благословит».
-Все знают, что юродивая она, Дмитрий Михайлович, - Минин аж привстал с лавки, - никто и
слушать ее не будет, - что она там болтает.
Половицы за перегородкой заскрипели, и они услышали веселый, низкий мужской голос: «А
бояре у нас прячутся, Лизавета Петровна. Ну да ничего, сейчас мы их найдем,
поздороваться-то надо!»
Минин едва успел спрятать холщовый мешочек, как в дверь постучали.
-Федор Петрович! – сказал князь Пожарский, пропуская его в горницу. «Быстро же вы
обернулись!»
-Да, - Федор усмехнулся , - ну вот, бояре, жена моя, Лизавета Петровна, прошу любить и
жаловать. Ну да видели вы ее уже.
Маленькая, изящная женщина в шелковом сарафане, весело блеснув жемчужными, ровными
зубами, поклонилась и сказала: «Князь Дмитрий Михайлович, Кузьма Семенович, милости
прошу к нам сегодня вечером. Федор Петрович поохотился по дороге, мы уж вас угостим –
по-царски».
В горнице наступило молчание, и Пожарский, наконец, ответил: «Спасибо, Лизавета
Петровна, мы с радостью. А что за чудотворная икона была, ну, к коей ездили вы?»
-О, - каштановая бровь поднялась вверх, - далеко сей скит, в лесах, Дмитрий Михайлович,
так запросто – и не найдешь. Но Федор Петрович знает, - женщина чуть улыбнулась алыми,
красивыми губами.
-Ну все, - Федор рассмеялся, - я сейчас Лизавету Петровну к деткам провожу, а нам с вами
посидеть надо, бояре, подумать – в кои города еще грамотцы посылать, и каким путем
ополчение на Москву пойдет. Да я и вернусь сейчас, - он пропустил жену вперед, и
Пожарский, посмотрев им вслед, подождав, пока дверь закроется, хмуро сказал: «Убрал
сие? Вот пойди теперь, и выброси в Почайну, с глаз долой».
Минин вздохнул, и, покрутив головой, пробормотал: «И что там за скит такой, всю жизнь в
Заволжье живу, - и не слышал о нем. Что с царем теперь делать будем, Дмитрий
Михайлович? Разве что только сын Филарета патриарха, мальчишка этот?»
-Оно и хорошо, что мальчишка, - хохотнул Пожарский. «Что, думаете, Кузьма Семенович, -
коли Федор Петрович на престол бы сел – им бы вертеть удалось?»
Минин на мгновение представил себе огромные, сильные руки, холодные, голубые глаза и
тихо ответил: «Нет, конечно».
-Ну вот, - заключил Пожарский, -может, оно и к лучшему – что так все сложилось, Кузьма
Семенович.
-Марья, не вертись! – сказал Степа строго, пристроив на колено лист бумаги. «Сиди ровно!»
- Скучно же, - пожаловалась девочка, возя по крыльцу какой-то палочкой.
-Вот читать научишься, - Степа стал прорисовывать простой, синий сарафан, - и сразу
веселее станет. Как закончу, пойдем, первую кафизму Псалтыря у тебя спрошу, и за вторую
уже садиться надо. Ты бойкая, вон, азбуку как быстро выучила. Ну да ты поешь хорошо, и
вон, сказок, сколько знаешь – тебе легко будет.
Марья вдруг выронила палочку. Она изумленно проговорила: «Степа! Смотри! Батюшка от
земской избы идет, и матушка с ним. Они разговаривают!»
Степан отложил бумагу и вдруг, закричав: «Матушка! Милая! – со всех ног рванулся через
кремлевский двор. Марья побежала вслед за ним.
-Матушка! – Степа влетел в ее объятья – от матери пахло лесом, травами и еще чем-то, -
спокойным, сладким, как в детстве, когда она крестила детей на ночь и подкладывала под
щеку Степы свою ладонь. Он так и засыпал – уткнувшись в нее губами, чуть причмокивая.
-Матушка! – Марья обнимала ее, и Лиза, присев, смеясь, захватив руками обеих детей,
сказала сквозь слезы: «Все хорошо, милые мои, все хорошо. Господи, да как вы выросли!
Марьюшка, надо тебе будет сарафанов пошить, вон, этот уже и короткий».
