С усталым вздохом опустившись на пол, Шайль вытягивает ноги и поднимает взгляд к потолку. Причина случившегося, стоит полагать, весьма понятна. Взаправду! Как же перед самоубийством не уничтожить все свои пожитки? Долой их, в топку! А то вдруг кто-то ворвется в квартиру и наварится на имуществе покойника?
Больше всего Шайль злит не то, что самоубийца разбил все банки с закаткой и залил продукты водой. Ее злит то, что все запасенные сигареты растоптаны, раздавлены, разрушены.
Отдышавшись, девушка поднимается на ноги. Разминает плечи на ходу, пока бредет к выбитой входной двери. Это последняя квартира, в которую было возможно вломиться из подъезда. Можно рискнуть и попрыгать от балкона к балкону, но у Шайль не то состояние. Ей нужны сигареты, а не перелом костей от падения с высоты.
Да, девушка мародерит. Почему? Потому что стрельнуть сигареты не у кого, а ларьки уже разграблены. Кем — сложно сказать. Возможно, виноваты люди. А может, это волколюды развлекались.
Мародерство, оказывается, вовсе не такое простое дело, как может показаться. В нищем О-3, во всяком случае. У многих людей банально нет никаких запасов. Только рубли, растыканные по полочкам в квартирах. Но деньги не имеют ценности. Так же как и безделушки, которыми люди украшают свои немощные тела. Для Шайль важны только сигареты, но в некоторых квартирах никто не курил, а в других — уже ничего не осталось. И только в этой неудачник-самоубийца додумался похерить все, что имел. А потом пустил себе заряд дроби в голову: короткоствольный однозарядный дробовик остался лежать в дряблой руке. Шайль могла бы прихватить его, но эта пушка не просто так называлась «Домовым». Это оружие для самозащиты в квартирных условиях. Дробь мелкая, стреляет кучно, но недалеко. Хорошо, если застал на своей кухне воришку. Плохо, если бегаешь по улицам умирающего города, воюя с такими же мародерами и бандитами-волколюдами.
Шайль осторожно прикрывает за собой дверь, словно извиняясь перед ней за насилие: в районе замка доски расколоты на щепки мощными ударами ноги.
— А ну-ц!
По подъезду проносится гулкое эхо. Его начало лежит за спиной Шайль. Учитывая, что девушка ничего не услышала раньше, ее поджидали некоторое время, боясь шелохнуться.
— Руки вверх!
Девушка неохотно подчиняется.
— Ты чего тут чудишь? Поворачивайся-ка мордой ко мне, негодяй.
«Негодяй»? Шайль почти обижается на это слово, сказанное старческим голосом, но понимает, что одета не в платье. Ясное дело, с парнем спутали.
Девушка поворачивается, скептически глядя на «защитника» чужих квартир. Старик стоит в потемках, сжимает в руках…
А вот это интересно. Не «Домового». В его сморщенных пальцах настоящий дробовик. Помповый ублюдок, способный проделать дыру даже в хиленькой броне, про незащищенное мясо говорить нечего.
— На колени! — требует дед. — Мордой в пол! Ой счас полицаев-то позову, пиздюлин тебе навешают, мародер несчастный.
«Может, пристрелить?» — проносится в голове детектива.
Нет, Шайль. Не надо. Это просто старик. Испуганный, больной — но по-своему, по-старчески. Вон, ствол ходуном ходит.
Девушка опускается на колени, удерживая руки поднятыми. Но не ложится.
— Ложись! — рявкает дед. — Иначе стреляю!
Шайль прищурилась, разглядывая оружие. «Разве так помпа должна быть?..» — пытается вспомнить. С дробовиками детектив не работала, только видела парочку таких на стрельбище. Семьдесят метров — мишень почти вся в клочья. Грохоту стояло…
— Ты помпу-то не тяни, — грубо просит Шайль. — Не выстрелит же.
— Чего?!..
Глуховатый дед.
— Помпу! Не тяни! Не! Выстрелит!
— А…
Щелчок запирающегося затвора. Теперь девушка уверена почти на все сто, что курок готов ударить по патрону. Ствол дробовика перестал «гулять» так отчаянно — видимо, деду стало легче держать пушку.
— Так чего надо?! — Шайль, к счастью, умеет говорить достаточно громко.
— По квартирам на кой шастаешь?! — не менее громко спрашивает дед. — Мародеришь?! Трудом зарабатывать надо!
«Ага, на улицу почти не выходит», — понимает Шайль.
— Так надо! Я полицейский! Перепись населения!
Подобные «праздники» в Освобождении давно не проводились. Наверное, потому что все волколюды регистрируются вскоре после прибытия. Если, конечно, не «договариваются». Но если дед живет тут долго, то может еще помнить старые-добрые переписи.
— Перепись?! — дед призадумался.
Сморщенное бледное лицо кривится от мысленных усилий. Шестерни в башке крутятся вопреки слою маразматической пыли. Шайль ждет, надеется, что наглая ложь сработает. При переписях двери никто не выбивает… Вдох. Другой. Дробовик опускается стволом вниз. Дед купился. Неужели поспособствовала куртка девушки, сделанная по полицейскому образцу?
— Ну ладно! Меня запишите! Георгий Леонидо…
Договорить дедулька не успевает. Шайль единым рывком бросается с места. Хватает старика за лицо и тут же отнимает дробовик. Неизвестно, попытался бы сердобольный вдавить спуск или нет, но это лучше не выяснять.
