— Прощай, батюшка. — Матвей резко встал, отстранившись от отцовской руки. — Хотел
тебя спасти, да, видно, не судьба. Федосью твою на твоих глазах перед костром обесчестят,
люди государевы в этом деле мастера. И Марфу — вместо трона московского — то же ждет.
Когда дочь твою, в грязи и позоре, насильничать будут по царскому повелению, ты посмотри
ей в глаза, посмотри! Как мне велел!
Зашумело у Федора в голове, он занес было руку, но отдернул брезгливо, повисла она
плетью.
— Дочь мою тебе не достать, далеко она, и жену я скорее сам порешу, чем на поругание
отдам. Так кто готовьте мечи, дешево меня не возьмешь, я и вас прихвачу, сколько успею..
— Куда Марфу дел? — взвизгнул Матвей.
— Пшел вон, паскуда, — равнодушно отвернулся Вельяминов. — Не узнать этого ни тебе, ни
полюбовнику твоему, хоть глаза себе все высмотрите, чтоб они у вас лопнули.
Матвей плюнул на пол, выругался по-черному, и, открыв дверь, остановился на пороге.
— На твоем месте, батюшка, бежал бы сейчас от Москвы быстрее ветра.
— На твоем месте, — не повернув головы, бросил Федор, — я бы сейчас скоренько
удавился. Дак и на то у тебя смелости не достанет. Стыдно мне, что я твой отец. Хорошо,
что мать твоя, Аграфена, не дожила до этого дня.
Хлопнула входная дверь. Федор уронил голову на стол, шепча сквозь подступившие слезы:
«Тако глаголаше, егда плакаше: сыне мой, Авессаломе, сыне мой, сыне мой».
В опочивальне Феодосия медленно расчесывала льняные, с редкими серебряными нитями,
волосы.
— Дай мне, — Федор взял из ее рук гребень и стал разбирать густые длинные шелковые
пряди.
Феодосия чуть повернула голову и прижалась губами к мужниной руке.
— Встань-ка, — попросил он.
Он расстегнул крошечные жемчужные пуговки на ее летнике, и Феодосия выступила из
упавшего на пол шелка. Он легко, как пятнадцать лет назад, подхватил ее на руки, опустил
на ложе.
— Что Матвей приезжал?
— Расстаться нам пришла пора, Федосеюшка, — собравшись с силами сказал Федор. —
Бежать тебе надо, схорониться. Матвей мой Башкина Матвея Семеновича в Иосифо-
Волоцком монастыре самолично сжег, его там все эти годы в застенке держали.
Потемнело лицо Феодосии, заледенели серые глаза.
— А ты?
— Я отродясь на поле боя не отступал, и сейчас не время начинать. Только не хочу я тебя за
собой на смерть вести, любушка моя. — Он гладил шелковистую, гладкую кожу, и снова —
как все эти пятнадцать лет — в нем разгоралось желание. — Нет ли у тебя травы какой,
чтобы смерть мгновенно настала?
— Мгновенно — нет. Есть травы ядовитые, но все равно два-три дня помирать будешь, как
отвар выпьешь. Мучиться будешь, а все одно, и в мучениях они тебя на пытку обрекут.
— Да я заради тебя спрашиваю, сам я смерть приму, как воину положено, с мечом, — Он
взял ее лицо в ладони. — Какая ж ты красивая у меня! Истинно, благ Господь ко мне был, и
нечего мне у него более просить.
— Не стану я своей рукой себя жизни лишать, Федя, грех это.
— Тогда доверься мне. Для меня не грех, а доблесть тебя от позора и поругания уберечь.
— Все эти годы я тебе доверялась, жизнь моя в твоих руках, и смерть от тебя приму с
радостью. — Феодосия смахнула единую слезу, повисшую на краешке ресниц, улыбнулась
через силу.
— Вместе жили, вместе и умирать будем.
Он целовал ее лицо, губы, шею, каждый уголок такого любимого, такого желанного тела, а
перед глазами стояло искаженное ненавистью лицо Матвея, шепчущего «волхвом живым
быти не попустите!» и окровавленный лед на весенней Двине.
— Где нашли? — хмуро спросил Матвей, глядя на труп с перерезанным горлом.
— В канаве, неподалеку от того дома, что англичанам отдан был, — поклонился помощник.
Матвей высыпал ему на ладонь серебро.
— Держи. Пущай канон по новопреставленному отпоют, и собери слуг. Как похоронят его,
помяните раба Божьего.
— Благодарствуем, Матвей Федорович.
Надо было самому, ругал себя Матвей, идя по низким, изукрашенным золотом и росписями,
царевым палатам. — Со мной бы Петька не справился. Но ничего, из-под земли достанем
щенка. А батюшка пусть доблестью своей хвалится, как бабу его срамить начнут, все
расскажет, — и кто в Новгороде им помогал, и куда Марфа делась. Мое царство будет, мое!
Пусть Марфа сына родит государю, а дальше я с ними разберусь.
Он тихонько постучал в дверь опочивальни.
— Вот же наглые эти Воронцовы, — зловеще растягивая слова, произнес царь. — Что
Степан, собака, что Петька, сопляк. Другой бы носа в Москву не казал, Бога благодарил, что
жив остался, а этот мало того что приехал, дак еще посмел мне на глаза явиться.
— Не все я тебе еще сказал, государь. Ты послушай, что еретик Башкин перед костром мне
открыл. Хоть и родитель мне Федор Васильевич, не могу я от тебя скрывать предательство
его.
— Подойди ближе, на колени встань, — глухо повелел Иван.
Матвей послушно опустился на пол. Царь положил руки на его мягкие, золотистые волосы.
— Был у меня человек ближе тебя, да после твоих слов нет его более. Нет у меня никого,
дороже тебя на всем белом свете, и нет никого, окромя тебя, кому бы я мог начальство над
людьми государевыми поручить. Поднимись, Матвей Федорович, возьми меч, дабы
