женщина лежит. Стали они жить. Однажды ушла жена на рыбалку, а человек в чуме остался.
Вдруг видит — в углу лисья шкура запрятана. Откуда взялась? Стал он за женой следить и
понял, что, как он засыпает, жена лисой оборачивается и в тундру убегает, а на рассвете
возвращается, шкуру снимает и снова женой становится. Он шкуру запрятал, да так, что
жена найти не смогла, сколько не искала. Так и пришлось ей с ним остаться в человечьем
обличье и жить да поживать.
— Хорошая сказка, — рассмеялся Вассиан.
— Если б твой келейник у меня в воинах ходил, его бы лисом звали, — без улыбки произнес
вождь. — Глаза у него хитрые и волосы рыжие.
— Разве то волосы?— Марфа прикусила язык и взъерошила свой ежик. — А вы зачем косы
носите?
— Так принято, от предков наших, — Тайбохтой хлопнул в ладоши, и к костру подтащили
еще мяса.
— Так говоришь, Бог не в камнях и не в дереве, а только лишь в душе человека? — с
укоризной повторил Вассиан слова Марфы, когда они обратно ехали. — Не зря говорят,
яблочко от яблоньки…
— Ты знаешь? — ахнула Марфа, непроизвольно прикрыв рот ладошкой. — Родители так
говорили, только велели никому открываться. Я даже от Пети таюсь.
— Ну и кто тебя тогда за язык дергал ереси болтать где ни попадя? — хмуро спросил
настоятель. — Ладно, я брат твой, а кто другой тебя за такое по голове не погладит.
— А ты откуда понял? — виновато прошептала Марфа.
— Когда вы ко мне приезжали, говорили мы с твоими родителями долго. Не во всем я с ними
согласен был, особливо с Федосьей Никитичной — она из коренной семьи жидовствующей,
еще со времен Схарии проповедника А ты сама-то как думаешь?
Марфа вздохнула.
— Трудно мне. От Иисуса и Богородицы не могу я отказаться, все ж не матушка я — я так ей
и сказала, — но что отец мне говорил, про церковь — что она больше в душе человеческой,
то и мне так кажется. Вон когда ты говорил, что молитва праведника до Бога доходней, я
вспомнила. Матвей вон церкви главный жертвователь, пудовые свечи ставит, оклады,
самоцветами изукрашенные, дарит — одной рукой. А другой — отца родного сжигает. Нешто
Бог такого от людей хочет?
Вассиан, перегнувшись в седле, мимолетно обнял сестру.
— Потому я тут и сижу. Тут хоть и бедно, а все свободней, чем на Москве.
— Смотри-ка, — Марфа приставила ладонь к глазам. — Лошади у ворот привязаны. Не наши
вроде.
Вассиан аж посерел и прошептал, не разжимая губ: «Гони к Тайбохтою, пережди у него. Если
что, гонца пришлю».
— Забыл что? — Тайбохтой вроде и не удивился. От него пахло кровью и зверем. —
Попробуй. — Он протянул ей что-то красное, мягкое, колышущееся в его смуглых пальцах. —
Сердце оленя. Если мужчина его съест, будет сильным воином, если женщина, то сильных
воинов принесет.
Марфа почувствовала на губах сладковатый привкус сырого мяса.
— Вижу, не хочешь ты в монастырь возвращаться, — усмехнулся вождь. — Идем с нами,
стреляешь ты метко, а что мелкий да худой, так оно и лучше, такие крепче.
Она посмотрела в темные немигающие глаза и облизала пальцы.
— Вкусно, спасибо. Я что вернулся, ты обещал Вассиану показать, как через горы проходить,
но, видно, забыл. А я и нарисовать могу. — Она достала из сумы свернутую бересту и
уголек.
— Хм… Ну садись. — Цепко взглянув на «послушника», Табойхтой похлопал по
расстеленной на лужайке шкуре.
Марфа быстро набросала знакомые ей наизусть окрестности Чердыни и поставила точку —
там, где, по ее расчетам, было стойбище.
Вождь внимательно следил за ее рукой.
— Маленькие пальцы у тебя.
— Да я и сам не богатырь, — не растерялась Марфа.
— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать будет, — Марфа подула на бересту. — Ну, рассказывай.
Она чертила, следуя указаниям вождя, и чувствовала, как от него пышет, несмотря на сырой
весенний день, жаром. Как от печки.
— А долго идти? — спросила она, закончив рисунок. — Если небольшой отряд, как у тебя, то
сколько?
— Зимой долго, надо столько привалов делать, сколько пальцев на руках, летом — быстрее.
— Тайбохтой вдруг пружинисто поднялся и вгляделся в тропу. — Едет кто-то.
Марфа проследила за его взглядом и чуть не припустила со всех ног по серому неверному
насту. Вместо этого она беспечно обернулась к вождю.
— За мной это, из монастыря. Пора мне. Спасибо за приют и легкой тебе дороги.
— Надумаешь воином стать, — вождь потрепал ее по щеке, у него были твердые, будто
железо, пальцы, — приходи к нам, туда, где встает солнце. А, может, и раньше свидимся.
Марфа пришпорила свою лошадку.
Петр Воронцов смотрел на тощего, стриженого мальчишку в потрепанной черной рясе и
чувствовал, как к глазам подступают слезы.
На нежных, выбеленных долгой зимой щеках плясали редкие веснушки. Марфа осторожно
коснулась конской сбруи.
— Я так ждала тебя.
— Я тебя больше никогда не оставлю.
Марфа обернулась. Тайбохтой стоял рядом с угасающим костром и в упор смотрел на них.
Они медленно ехали по тропе, но Петя вдруг повернул в лес, не доезжая монастыря.
— Нам не туда.
— Езжай за мной. — Он пришпорил коня.
Они спешились на укрытой со всех сторон деревьями полянке.
— Петька, — удивилась Марфа, — ты чего меня сюда завез?
Больше она ничего не успела сказать, задохнувшись в его объятиях. Он целовал ее так, что
