Ермак задумался, подивившись Петиным словам. Лицо его неожиданно прояснилось.
— Тогда, как будем в Соли Вычегодской, надо тебе вдову какую чистую найти, хоша и
постарше. Все облегчение тебе выйдет. — Ермак посмотрел на запад.— Ох, быстрее бы эти
горы треклятые миновать, как спускаться будем, веселей дело пойдет. И вот еще что, Петр,
неча всей дружиной в Чердынь тащиться, я сам в город заверну, и нагоню вас потом, с
милкой своей. — Ермак рассмеялся, повертел головой. — Погоди-ка, — привстал он в
стременах. — Что это там блестит?
— Мне бы только до Казани добраться, мил человек, — умильно сказала Марфа. — У меня и
поклажи нет никакой, дитя только да сума заплечная.
Кормщик подергал себя за бороду — настырная бабенка, как прицепилась с утра, так и не
отставала.
— Да мне и посадить-то тебя негде, — недовольно сказал он. — Разве что сверху, а вдруг
дождь пойдет?
— Дак мы укроемся! — горячо сказала она. — Я сама ярославская, сюда с мужем приехала,
а как помер он, что мне тут сидеть, я лучше к семье своей вернусь.
— Ладно, — сдался кормщик. — Завтра на рассвете уходим, ждать тебя не буду, если что!
Марфа протянула ему серебро.
— Храни тебя Господь, что вдову и сироту призрел, по доброте твоей воздастся тебе.
Ермак вернулся в колонну. «Глянь-ка». На раскрытой ладони посверкивал пурпурный
камень.
— Там в скале их гнездо целое. Как раз голубке моей на перстенек получится, а то негоже
венчаться ее вести без подарка. А ты, Петр, приходи к нам, как в Соль Вычегодскую
приедем, моя женка такие щи варит, язык проглотишь.
— Да вот я думал, атаман, дальше податься, — замялся Петя. — С дружиной хорошо,
конечно, но меня на Север тянет, к морю Белому, посмотреть, какое оно.
— Красивое, — вдруг зачарованно проговорил Ермак. — Стоишь на берегу, и ровно нет у
него ни конца, ни края, как мы на Сибирь вона сейчас глядели. Жаль мне тебя отпускать, но
ежели решил, надо ехать. А то давай так, сейчас новых людей наберем, обучи их, а после
Успения и отправляйся, а? Согласен?
Воронцов вздохнул и подумал, что серебро в кармане будет совсем не лишним — как бы ему
не хотелось побыстрей убраться из этой страны.
— Согласен. Только ты уж не обессудь, ежели кто из новых дружинников жаловаться на
меня побежит, ты ведь знаешь, каков я в учении-то.
Марфа спустилась с крыльца, сладко потянулась. Где, как не тут, подумала она, вспомнив
темные глаза атамана. На Москве таких не встретишь. Она прекрасно понимала, что
толкнуло ее в объятия лихого атамана. Чуть ослабла натянутая струна, что держала ее со
времени бегства на восток, захотелось прильнуть к сильному мужскому плечу, почувствовать
себя слабой. И хоть той ночью у нее чуть тянуло сердце при мысли о том, как было бы
хорошо повенчаться, уехать в глушь, рожать да кормить, и мужа обихаживать, однако не для
того она рождена была Марфой Вельяминовой. Тот единственный, за кем она бы пошла
босиком на край земли, лежал в земле сырой, а все иные — тут Марфа коротко вздохнула,
— для сего не годились.
Так тому и быть. Она засунула под топор сложенную грамотцу.
На горами всходило солнце. Марфа подхватила на руки Федосью и вышла со двора.
— Куда? — Зеленоглазая девочка с любопытством посмотрела на мать.
— На Москву, Фенюшка. Домой.
Маленькая Феодосия радостно захлопала в ладоши. «Домой, домой!».
Атаман, издали увидев широко открытые ворота, нахмурился, почуяв недоброе.
— Марфуша! — крикнул он, заезжая на двор. — Встречай!
В избе было пусто, будто и не жил здесь никто никогда. Утренний ветерок трепал льняную
занавеску. Лавка была аккуратно приставлена к столу, печь — холодна, с очепа не
свешивалась перевязь. Ермак вышел на крыльцо и огляделся. Животина была сведена
прочь, поленница — сложена, на ней лежит топор, а из-под него торчит записка. Атаман
развернул ее и, сведя брови, долго смотрел на одно-единственное слово, что было там
написано.
Он достал из кармана самоцвет, бережно свернул записку, положил в карман.
— Найду. Землю переверну, а найду тебя.
Эпилог
Москва, август 1568
— Не подаем, — сварливо сказал слуга, чуть приоткрывая тяжелые, в три роста
человеческих, ворота городской усадьбы Вельяминовых. — Вона, в церковь иди. — Он
кивнул на купола монастыря Воздвижения Креста Господня.
Баба с дитем чуть сдвинула назад платок со лба. Дворовый, ахнув, упал на колени.
— Марфа Федоровна! Христом-Богом молю, обознался, помилуйте!
— Ульяна здесь?
— -Здесь, здесь, как не быть!
— В крестовую пусть придет.
Марфа сидела в большом отцовском кресле, держа на коленях Федосью, когда в горницу,
низко поклонившись, вошла Ульяна.
— Боярышня! — она припала губами к руке Марфы.
— Брат мой где?
— В Александровой Слободе Матвей Федорович, с государем.
— Вот и хорошо. — Это дочь моя, Воронцова Феодосия Петровна, отец ее, — Марфа
