будешь, потом из глаз и носа кровь пойдет, распухнешь весь и сгниешь заживо. Воронцов
поежился, и зажав нос, потянул к себе чашку с жиром.
Оленя они убили, загнав в ловушку, и перерезав ему горло, неторопливо, по очереди, пили
свежую, дымящуюся кровь.
— Эх, — закинул руки за голову Василий, наблюдая за тем, как жарится подвешенная над
очагом оленина, — нам бы еще медведей парочку, и мяса тогда на всю зиму хватит, и даже
дальше.
— Даже дальше я тут сидеть не собираюсь, — хмуро сказал Петя, аккуратно выгибая
заготовку для лука. — Сейчас сухожилия просушатся, и посмотрим, что у вас тут за медведи
такие.
Лук со стрелами получился отменный. Глядя, как Воронцов легко на лету снимает птиц,
кормщик с облегчением улыбнулся: «Дождемся снега, поставим приманки, может, и придут к
нам гости».
Добивая мечом первого медведя, Воронцов чуть не потерял руку, если бы Василий вовремя
не оттолкнул его, зверь располосовал бы ему когтями плечо до самой кости.
«Чуть задел, повезло, — приговаривал он, прикладывая тряпки к обильно кровоточащей
ране. — Зато потом бабам рассказывать будешь, они тебе сразу дадут, наши поморские, —
уж до чего избалованные, у нас каждый мужик — охотник, да и то, скажешь им: «медведя
убил», — дак у них сразу глаз плывет».
Петя еще раз посмотрел на горизонт и решительно встал — надо было идти вниз, проверять,
какова лодья на воде.
Ночью он проснулся от боли, дергало не только пальцы, но и всю кисть, отдавая в локоть.
Воронцов вздохнул и подумал, что с отмороженной рукой он вряд ли далеко уйдет под
парусом. Оставалось только одно средство.
Петр вспомнил, что ему рассказывал брат, и тщательно проверил, не забыл ли чего. Свеча
горела, рядом лежал клинок и грубая игла, — в сундуке их было несколько, — с высушенным
сухожилием вместо нитки. Он достал деревянную плашку.
«Надо будет потом еще недели две подождать, привыкнуть. А потом уже сниматься на
запад. Как раз начало мая будет. Ну, это, конечно, если я сразу не помру». Он вдруг
усмехнулся и подумал, что не отказался бы от водки. Вспомнилось, что Степану Никита
Григорьевич покойный целый стакан налил, когда глаз ему зашивали. Последний раз он пил
водку прошлой осенью, и не уверен был, что выпьет еще когда-нибудь.
— Когда приеду в Лондон, куплю ящик белого бордо и напьюсь. Один, — громко сказал
Воронцов-младший. — И Степана не позову, пусть пиво свое хлещет. Вот так.
Голос звучал бодро. Петя храбро улыбнулся сам себе, и, сжав зубами деревяшку, поднес
кинжал к пламени свечи. Когда лезвие достаточно нагрелось, он мгновенным движением
отрезал себе оба отмороженных, гноящихся пальца, и, успев приложить раскаленный
кинжал к ране, потерял сознание.
Петя, насвистывая, спустился к заливу и посмотрел на лодью. Деревянные полозья были
смазаны тюленьим жиром, парус — аккуратно скатан, дыра в днище — бережно заделана.
—
Петя достал перевязанной левой рукой из кармана компас. На запад, значит, предстоит
двигаться. Он размотал тряпки и посмотрел на то, что осталось от руки. Выглядело довольно
уродливо, но заживало хорошо. Оставшиеся пальцы двигались, боли особой не было, и сама
кисть выглядела здоровой.
Он поднял глаза и увидел на горизонте парус.
— Подходим к Бергену, — сказал капитан норвежского судна и не понял, заплакал или
рассмеялся при этих словах человек, снятый ими с зимовки на Свальбарде. Хотя нет, такие
не плачут. Когда у Лофотенских островов их нагнал жестокий шторм, он несколько часов
удерживал искалеченной рукой канат, тем самым позволив капитану положить корабль в
дрейф, не растеряв оснастки. — Пойдете с нами? Вы хороший моряк.
Человек отрицательно покачал головой.
— Благодарю вас, мне надо домой.
Петя спрыгнул на землю и раскинул руки, чувствуя тепло солнца на своем лице. Кричали
чайки, в гавани ветер полоскал паруса кораблей, за его спиной красивым полукружием
выстроились разноцветные дома Немецкой Верфи. Воронцов запоздало спохватился, что у
него нет ничего, кроме меча и кинжала. А вот и неправда, есть голова на плечах, это
главное, рассмеялся он про себя, выживем. Он еще раз взглянул на море, и нырнул в
путаницу торговых улиц.
27 Поморское название компаса.
Глава конторы Ганзейского союза в Бергене недоверчиво посмотрел на бородатого
синеглазого оборванца с рукой, обмотанной тряпками.
— Один процент в день, — сказал оборванец на безупречном немецком. — На два месяца. Я
бы на вашем месте не сомневался.
