— Ежели ты меня травами своими колдовскими поишь, дак я прознаю и на дыбу тебя
вздерну вместе с отродьем твоим.
— Иди спать, — устало проговорила она. — Иди спать, Матвей.
Матвей Вельяминов хлопнул дверью, а Марфа, глядя сухими глазами в потолок,
прошептала: «Господи, Федосью от него убереги, молю Тебя».
Год назад она проснулась от тяжести чужого тела, и резкого, кислого запаха вина.
— Тихо, сука, — прошептал Матвей, зажимая одной рукой ей рот, другой задирая рубашку
. — Тихо, а то девку твою сюда принесу.
— Грех это, братец.
— Ничего, отмолю, ежели наследник родится, по всем монастырям пройду.
Марфа заледенела — в Москве она перестала пить материнские травы.
— Мотя, — попробовала она урезонить распутника, — ты что ж заповедь Божью
нарушаешь?
— Да не ублюдок твой, вестимо, наследником моим станет. Ежели ты понесешь, то
твоя забота, мать еретичка небось научила, как плод травить. Нет, девка, у меня сын
будет законный, в браке венчаном рожденный, а отродье Петькино я в монастыре сгною.
Ну, ноги-то раздвигай!
Он ничего не мог. А Марфа не смогла удержаться от усмешки.
— Что, дурачок, не видать тебе наследника, коли так и дальше будет. Слабоват ты,
братец, вон аж взопрел весь. Или это у тебя только с бабами так, а с мужиками ты
орел?
Он отвесил ей звонкую пощечину. У Марфы навернулись слезы на глаза, но она не
позволила себе заплакать.
— Ежели Феодосию хоть пальцем тронешь, не жить тебе. Я ведь и те травы знаю, от
коих смерть медленная и мучительная. Ты, конечно, велишь еду свою пробовать, дак от
трав сих не сразу помирают, год пройдет, а то и два, концов не найдешь.
— Горло тебе перережу, гадина, а перед тем на потеху людям своим отдам, вместе с
девкой твоей, — парировал Матвей, но было видно, что он испугался.
— С тебя станется, верю. Только потом сам показывай царю, где на Большом Камне
золото лежит. Но ты туда, Матюша, и не дойдешь, там не бабой быть надо, а мужиком,
а из тебя, уж прости за прямоту, мужик никакущенький вышел.
Он снова занес было руку, но быстро передумал.
— Как я вас ненавижу, что мать твою, что тебя! Ведьмы поганые!
С тех пор он приходил к Марфе каждый раз, когда приезжал в подмосковную, обычно
пьяным, и каждый раз у него ничего не получалось. Иногда он даже плакал, уткнувшись ей
в плечо.
Федосья Воронцова положила краюшку хлеба на тарелку, полила ее медом и стала
неторопливо аккуратно есть, отламывая маленькие кусочки. Марфа, просматривая грамоты
из вотчин, налила себе молока.
— Доброе утро, сестра, — буркнул Матвей, заходя в трапезную.
Вельяминова встала, поклонившись. Федосья тоже слезла с кресла, пропищав: «Доброе
утро, дядя».
Матвей поморщился, сел за стол, налил себе водки, опрокинул залпом. Каждый раз при виде
девчонки его охватывала темная, слепая ненависть. Видеть перед собой ребенка,
рожденного из-под проклятого Петьки Воронцова, было невыносимо — как ни втаптывали их
