Он изучающе посмотрел на Ульяну,. Старая княгиня процедила ей негромко: «Не вздумай
унижаться перед ним, он и плевка, и того недостоин. Но плюнуть можно». Матвей с размаха
хлестнул старуху плетью по лицу. Ульяна вскрикнула, упала на колени, обхватила его за
ноги: «Не-е-ет! Хоть ее пощадите! Со мной что хотите, то и делайте, но старость ее не
оскверняйте!»
— Не оскверним, — пообещал Матвей и выволок Палецкую за волосы из кельи.
Он встал, тяжело дыша, и улыбнулся сам себе. Теперь все хорошо. Марфа ему больше не
нужна. Пусть садится на московский трон, пусть приносит царю наследников, пусть
воронцовское отродье пестует. Теперь и у него будут сыновья.
Матвей посмотрел на рыдающую женщину. «Что, Ульяна, давненько ты этого не пробовала?
Понравилось?». Она только мотала головой и молила: «Не надо! Пожалуйста, не надо!».
— Сама ж просила,— притворно удивился Матвей, — мол, со мной что хотите, то и делайте.
—Порывшись в сброшенной одежде, он достал кинжал.
— Вот этого ты точно еще не отведывала, а придется.
Наизмывавшись вдоволь над несчастной, царев полюбовник смог наконец смыть с рук
детскую кровь.
Княгиня Старицкая стояла на пристани, поддерживая Ульяну.
— Ну все, девочка, отмучались мы с тобой. — Она поцеловала Палецкую в лоб. Та
поежилась, переступая босыми ногами, шевельнулись разбитые губы.
Матвей столкнул их в темную воду Шексны и долго смотрел, как барахтаются они,
захлебываясь, и все равно еще цепляются друг за дружку. Наконец тела их — будто белые
цветы, — закачались на речной волне. Он повернулся к своим людям.
— Пока отдыхайте. Завтра на рассвете уходим в Александрову слободу, а оттуда — в Тверь.
Тверь
23 декабря 1569 года
— Вот, Григорий Лукьянович, — обернулся царь к Скуратову-Бельскому, — учись. Без крика,
без шума, — как и надобно. Была княгиня Старицкая и нет ее, на дне речном пребывает. А
ты устроил пальбу, нет чтобы, как Матвей Федорович тебя учил, детей в тайности ядом
напоить.
— Дак государь, — пожал плечами Малюта Скуратов, — я как лучше хотел, ты сам велел
истребить семя их.
— И что получилось? Курбский, собака, в Литве своей уже успел всем описать, как я
безвинные души смерти предал. Ну да ладно, — царь поднялся и потянулся, — покончили
мы со Старицкими, слава Богу, более никого из потомков деда моего не осталось окромя
меня. Никому в голову не придет шатать трон московский и смуту сеять.
— А эти? — кивнул Малюта на дверь.
— Об них можно не беспокоиться,— отмахнулся царь. — Матвей Федорович теперь опекун
над владениями Старицких, а я ему доверяю безмерно.
Матвей поцеловал руку Ивана Васильевича и тот потрепал его по гладкой щеке.
— Ты, смотрю, Матвей Федорович, с Шексны совсем другим вернулся, — усмехнулся царь.
— Ну и славно. Дело то, о коем мы с тобой говорили — согласен я.
— Государь, — Вельяминов опустился на колени, — как благодарить тебя?
— Брось, поднимись, разве я соратнику своему, опоре престола в этом не помогу? Что я за
государь тогда? Ступайте покуда. Кони ваши готовы уже, верно. И,— повернулся Иван к
Малюте, — как я и сказал — чтоб никто не знал об этом. Без шума.
— Не изволь беспокоиться, государь, все сделаем по воле твоей.
— И пусть мне Ваську Старицкого приведут! — крикнул Иван вслед.
Марфа подбросила в печь дров. Палаты, что царь выбрал для своего двора в Твери, были
крепкими, выстроенными из хорошего, вылежавшегося дерева, но зима стояла холодная, и
девушка еще не отошла от долгого путешествия в продуваемом ветром возке.
—
—
