наливается силой ребенок внутри нее, как тяжелеют ее лоно и грудь. В этих снах она была
плодной.
Каждый раз, с тех пор, как отняла она от груди Марфу, она ждала новолуния, и каждый раз,
видя кровь, прятала слезы – Феодосия давно поняла, что не принесет она более детей, что
так решил Бог, - ожесточившись на землю, где только слезы, и страдания, и смерть.
Там же, в ее снах, не было страха – не было бессонных ночей, не было ожидания стука в
ворота, не было одиночества и безнадежности.
Там, в маленьком доме на холме, был свет, и смех детей, и улыбка ее мужа, и то, как
вечерами они сидели, обнявшись у огня, и знали, что так будет всегда – покуда стоят небо и
земля.
наклонившегося к ней со свечой в руке.
сундуке. «А, вот они».
На конюшне было темно, только единая свеча горела в дальнем углу. Феодосия шла
босиком по холодным камням пола, и кони тихонько ржали, вскидывая головы – вороные,
гнедые, белые.
Федор наклонился над человеком, лежавшим на соломе.
- Вот это выпей, - услышала она голос мужа. «Хоша согреешься».
Федосья присела рядом и осторожно размотала грязную тряпицу, прикрывавшую рану.
-Потерпи, Степа, - мягко сказала она, осматривая прикрытую разорванным, гноящимся веком
пустую глазницу. «Когда глаз-то вытек?»
-Третьего дня, - ответил Степан, и показалось женщине, что не слышала она еще более
измученного голоса.
- Сейчас я промою, и мазь наложу, а ты потом сам уже, хорошо? – захлопотали ловкие
пальцы женщины.
- Коня я тебе дам, - Федор помолчал. «Одежу, что на тебе, оставь, и клячу, на коей ты
прискакал, тоже – мы от них избавимся. К батюшке твоему Степе надобно».
- С Петей вместе их нельзя отправлять, - опасно, - сказала Феодосия, заново перевязывая
рану. «Тако же и прямо на Чудское озеро ему ехать нельзя – оно большое, в коем месте там
переход готовят - о сем только батюшка мой ведает».
-Езжай шибко, - хмуро сказал Федор. «Хоша ты с Басмановом и посчитался, однако не
сегодня-завтра он в себя придет, так же и царь – пошлют людей по всем дорогам. Конь у
тебя будет хороший, других не держу, сейчас нежарко уже, так что в Новгороде ты скоро
будешь».
Степан умоляюще посмотрел на Вельяминова.
-Ладно, - тот кивнул. «Только на мгновение одно и сразу в путь – рассвет уже скоро.
Федосья, ты на поварне собери Степе чего поесть в дорогу, и приходи к воротам».
-Мать моя…- начал Степан, когда они с Федором шли через двор.
- Не спасти ее, - тот повернулся к племяннику. «Одна она из семьи осталась – сейчас гнев
государев весь на нее выльется, без остатка».
Юноша ничего не ответил, только крепче сжал свечу.
Дети спокойно спали. Федор осторожно открыл дверь – нешироко, и Степан посмотрел на
брата. Тот чуть сопел, раскинувшись на постели, темные кудри разметались по подушке,
длинные ресницы бросали тени на серьезное даже во сне лицо.
- Храни тебя Бог, - прошептал юноша – одними губами. Петя чуть заворочался, и Федор
подтолкнул племянника.
- Пора тебе, - проговорил Вельяминов.
У ворот уже стояла Феодосия с холщовым мешком. Степан легко вскочил на коня и вдруг
сказал: «Как мне благодарить-то вас?».
-Господь с тобой, Степа, - Вельяминов вздохнул. «Главное, чтобы вы с Петей оба живы
остались».
Юноша нагнулся и быстро обнял Федора. «Берегите себя, слышите? Вы оба берегите, и
Марфу тако же».
- Езжай, Степан Михайлович, - Вельяминов открыл ворота. «Бог даст, может еще и
свидимся».
Феодосия посмотрела вслед всаднику на гнедом коне, - предутренний туман накрыл поля, и
казалось, будто юноша растворяется, тонет в белом мареве.
- Иди в постель, - Федор посмотрел на жену. «Застыла-то как, вон дрожишь вся».
- А ты? – Феодосия обхватила себя руками, чтобы согреться.
- Сейчас об этом, - Федор кивнул на клячу, привязанную к забору, - позабочусь, и вернусь к
тебе.
-Что ты с ней делать-то будешь? – спросила жена.
- Застрелю, что, - хмуро ответил боярин. «Иди, иди, не дай Бог, заболеешь еще».
Вельяминов поворошил палкой угли костра – старая одежда Степана сгорела вся. Он
забросал огонь речным песком и посмотрел на клячу, что мирно паслась на лугу.
Федор и раньше, бывало, убивал коней – при осаде Казани ему пришлось застрелить своего
любимого, бережно выращенного жеребца, что сломал ногу, споткнувшись в овраге. Но там
вороной его страдал от боли, ровно человеческие слезы собрались в уголках его карих глаз,
и смотрел он на Федора, - как показалось тому, - с благодарностью за избавление.
Вельяминов завел клячу в воду реки – та шла спокойно, не упиралась, и, прошептав –
«Господи, прости, - выстрелил ей в ухо. Лошадь взглянула на человека с удивлением, - «за
что?», - ноги ее медленно подогнулись, и вода вокруг трупа порозовела.
Федор подтолкнул тело лошади вниз, по течению, и, поднявшись, на обрыв, долго следил за
темной точкой на воде. Послышался скрип уключин – на реку уже вышли рыбаки.
