Приходится выбирать: подремать немного или писать стихотворение.По вечерам дворники хулиганят – бросают петарды в мусорные баки. Мне их шалость кажется неуместной. Они живут в другом времени, я даже немного завидую их радости. Они слышат взрыв и ликуют: тишину можно разрушить. Она тут же сомкнется. Я лежу и вздрагиваю от хлопков.Иногда слышу звук переворачиваемой страницы. Слушаю и думаю: где-то в тишине парит книга. Ее никто не читает, она есть сама для себя. Листы перемещаются произвольно.Недавно открыла Аустерлиц Зебальда. Верстальщица замечталась – страницы расположились в неверном порядке: 98, 105, 106, 103, 104 ,101, 102 и, наконец, 99. В этой путанице Аустерлиц рассуждает о времени, он говорит – на земле есть места, не подчиненные логике реки. Там нет истока и нет места впадения – время ветвится, образует лакуны повторенья и бега.Выходя во двор покурить, думаю, что именно здесь это место. Стою между сугробов и выдыхаю дым. Слушаю, как замершее время копится здесь. Здесь еще полно места для пепла от моей сигареты. И моих медленных мыслей.О чем я думаю за первой сигаретой. Люблю курить на голодный желудок.В это время кажется: день вот-вот распахнется. На ультрамариновом снегу ментовская машина кажется мне зловещей. Ее фары режут утренние сумерки. Ровно в восемь счетчик отпускает пружинку и фонари гаснут. Тогда свечение снега становится ярче. Испугавшись, голубь летит с козырька на школьный забор.Думаю о Лидии Гинзбург. В блокадную зиму ее мать умерла от голода. Гинзбург положила мертвое тело на свой письменный стол. Я часто рассматриваю портрет Гинзбург в профиль. Видно: время изъело ее лицо. Она сидит под темным абажуром в мягком кресле на фоне стола с письменными принадлежностями.Каждую утреннюю сигарету я посвящаю матери. И вспоминаю, с каким удовольствием она курила по утрам и запивала свой Winston растворимым кофе с молоком. Эти коричневые жирные комочки на кромке бежевой чашки. Едкий запах гранулированного Nescafe. Потом она стала черной глыбой на каталке в морге.Что лежит на моем столе?Тело мертвой матери.Именно поэтому, стоя в утренних сумерках, я пишу стихотворение в айфон.Возвращаясь к Гинзбург, думаю о ее состарившемся лице. Таком тяжелом. Оно выпило время.А еще об одном ее эссе, где она пишет о себе и вспоминает Пушкина после казни декабристов:Чтобы притом сохранить чувство полноценности, необходимо оправдать себя и то, с чем примирился.Человек за письменным столом – единственное прижизненное издание заметок и эссе Лидии Гинзбург. Книга вышла в 1989 году, в год моего рождения.Мне все еще хочется писать стихотворения. Часто мне кажется, что заниматься поэзией – значит находить вход в любое время из возможных.Но понимаю: это ошибка.Я хожу к пустому колодцу по одной и той же тропе.Ночь гаснет, и приходит день. Он выходит из полудремы. Так же медленно и незаметно появляется стихотворение. День выходит из дремы и тихо дрожит, как беспокойная книга.
