Несколько раз бросала курить. Успокаиваю себя: мне не придется бежать марафон. В становой тяге дыхалка не так важна, чего не скажешь о берпи.Вспоминаю Жоржа Перека, его Кое-что из того, что мне все же следовало бы сделать перед тем, как умереть. Пятым пунктом он написал: Бросить курить (до того, как буду вынужден…). Перек умер от рака легких.Думаю об онкофобии. Непрерывно испытываю страх. Только тяжелая атлетика избавляет от страха. В конце часовой тренировки все вокруг становится ясным, словно мир протерли стерильной салфеткой. Шучу: организм радуется, что выжил.Когда жму, вспоминаю: Золотистого меда струя из бутыли текла. Это первое стихотворение, которое приходит на ум. Я читаю его в очереди в супермаркете и в душной пробке. Читаю, когда мутит. Становится легче. Когда дочитываю до дней, которые катятся, как тяжелые бочки, забываюсь в мыслях о названии последнего романа Габриэль Витткоп: Каждый день — падающее дерево. Думаю о близости метафоры Виткопп и сравнения Мандельштама. В восемьдесят два, узнав, что у нее рак легких, Витткоп выпила цианистый калий.Вспоминаю, как прогибалась под десятикилограммовой штангой. Теперь жму тридцать пять. И это еще не предел. Теоретически могу дойти до шестидесяти. Именно столько я вешу. В зале видела женщину, она забиралась на канат с прытью мартышки и жала семьдесят от груди. Красотка.Думаю: нужно бросить курить. Потом вспоминаю фрагмент из эмигрантского текста Довлатова, где он пишет, что все вокруг дурно и настроение отвратительное. Единственное, что его радует, – это сигареты, добавляет: благо, я научился курить в ду́ше. Возможно, это написал кто-то другой или вообще никто не написал. Не хочу проверять.Общий стаж моего курения двадцать лет. Об этом думаю постоянно. Особенно о раке горла. Раке желудка. Раке груди. Мать курила двадцать восемь лет и умерла от рака. Успокаиваю себя: в отличие от нее, я хожу на психотерапию, не пью дешевые коктейли и не загораю. Какова вероятность, что мой образ жизни спасет меня от рака?Потом начинаю думать о генетике. По материнской линии почти все умирали от рака. По линии отца рака ни у кого не было. Я больше похожа на отца и его мать. Какова вероятность, что это спасет меня от рака?Сдавала анализ на мутацию в генах BRCA1 и BRCA2. Результат отрицательный. Но это ничего не значит.Думаю о собаках. Они тоже умрут. Чихуахуа – аборигенная порода, поэтому они долгожители. Любимая собака Пэрис Хилтон умерла недавно, Харадзюко было двадцать три года. Потом вспоминаю серию Южного Парка о чихуахуа Пэрис.Когда делаешь становую тягу, необходимо смотреть вперед. В самую дальнюю точку. Я долго этому училась, тренер повторял: пол везде одинаковый.Еще тренер сказал: подкачаешься – и станет легче жить. Тупо донести пакеты, передвинуть стиралку.Думаю о тексте. Наверное, до самой смерти буду удивляться этому изобретению.Думаю о собаках. Обычно у собак родничок затягивается в течение полугода. У некоторых чихуахуа он открыт всю жизнь. Когда трогаю головы своих собак, провожу пальцем по щербатой бороздке в черепе. И вспоминаю течичи, предков чихуахуа и компаньонов средневековых мексиканцев. Тольтеки и майя верили, что через родничок течичи связаны с космосом. По крайней мере, так написано в Википедии. Трогая родничок, я прикасаюсь к тонкому хрящу, а через него – к мозгу.Только в тридцать четыре прочла Миссис Деллоуэй и На маяк. Вулф сравнила Леди Брутон с раскинувшимся на солнце лугом. Мистер Рэмзи читал так, словно вел овец. Есть вещи, которые остаются. Падающее дерево, тяжелые бочки, женщина, млеющая как солнечный луг, читающий-поводырь.Или вот это из Елинек: юность тянется к старости. Такая простая вещь.Есть вещи, которые запоминаешь и думаешь о них постоянно. Не надоедает их повторять изо дня в день.Иногда мне кажется смешным, что я на голубом глазу повторяю строчку из Мандельштама. Это так пошло. Мне нравится быть пошлой.Есть вещи, которых совершенно не хочется помнить. Постоянно проговаривая их, перестаешь замечать. В этом и есть функция повторения, в этом и есть смысл постоянно вспоминать одно и то же. Я надеюсь однажды проснуться очень старой, но все еще в ясном уме. В ясном сознании, из которого жалкое чувство неуместности вытеснят солнцем нагретый луг и читающий поводырь.Хочется однажды проснуться и не помнить мать.Однажды хочу проснуться и не чувствовать классовую дисфорию.Думаю о музыке девяностых и нулевых: Заведи МакSим, все думали, что это песня ТаТu. Пираты путались и клепали на дисках ТаТu — Заведи. Дитя порока Моисеева, он умер два года назад, наконец, Не верь слезам Шуры.Удивляюсь старшим коллегам. Неужели и я буду писать до самой старости? Неужели кто-то еще будет все это читать? Потом вспоминаю: однажды я сформулировала понятие литературный метаболизм.В малом зале качаются пожилые атлеты, на допотопном бумбоксе играет The Rolling Stones. Уже не жмут как угорелые. Руки мужчины, помогавшего мне отрегулировать тренажер, в путанице вспученных вен. На щиколотке – сиреневое пятно варикоза.Жаль, думаю я, нельзя включить на общей колонке песню Линды Северный ветер. И смотреть, как молодые атлеты, подстроившись под ритм, прыгают на скакалках.
