Отцвел шиповникИрисы увядаютВ зарослях сорняков вспыхнули желтые лилииА. говорит: ты превращаешься в женщину, которая покупает всякий хлам на OZON и WILDBERRIES. Добавляет: хорошо, что пока только OZON. Я спорю, перечисляю покупки: книги, наклейки, крем SPF, но, в первую очередь, книги. Открываю вкладку покупки и не могу вспомнить, зачем заказала все книги Елинек, изданные на русском. Втихаря приношу домой, кладу на полку.Очередные ученые доказали, что эстроген отвечает за доставку дофамина. Мне тридцать пять, эстроген больше не скачет в постпубертатной агонии, и моя кратковременная память постепенно будет слабеть.Таблетки и спорт работают как надо. В Пятерочке: спагетти, лимон, помидоры, на пробу беру немецкую колбасу и бельгийскую шоколадку. Чувствую краткий укол гордости, даже злорадства: в моем регионе можно купить швейцарский сыр и бельгийскую шоколадку. Превосходство, словно это мое достижение.Иду в Бутыль за сигаретами, беру сразу три пачки, чтобы как можно реже стоять в очереди и испытывать неприятное чувство причастности к тем, кто стоит в магазине Бутыль. А потом ненавидь себя за это гадкое желание прикинуться случайной покупательницей. Это тебе не Азбука, где возвышает даже покупка жвачки, царственно тянешь карту, чтоб рассчитаться. Как они делают это? Наверняка, специальные лампы. Белый свет с изумрудным оттенком. В феврале кубики дыни, мое любимое пирожное песочная полоска с повидлом. Прошу не вязать сиреневый бант, потому что беру не в подарок, а для себя. Привычка со времен бедности и нехватки.Сегодня суббота, мой ровесник берет две водки и фанту, спрашивает LD сотку без кнопки. Я смотрю и думаю: такому здоровяку, наверное, тяжело напиться и накуриться. Думаю о нашем поколении вечных подростков. Без стыда рассматриваю его: мутные татуировки – какие-то розы, черные носки с жалкими авокадо, на левой руке – шнурок с парной подвеской. Он с кем-то разделил свое сердце. Кстати, черные носки совсем плохо смотрятся с белыми кедами.Нахожу свое отражение в дверце холодильника – белая кепка Reebok, футболка, шорты. На предплечье татуировка – ирис с обложки моей первой прозаической книги. Замечаю, что смотрю на женщину в кепке с долей того сострадания, что испытала к здоровяку.Пытаюсь принюхаться: не пахнет ли от меня псиной или собачьей мочой.Прошу три пачки Vogue ментол. Смотрю на продавщицу: юная девушка с бархатной кожей и накладными ногтями. На руке татуировка – контур милой кошачьей морды. Девушка озадаченно кривит пухлые губы и ищет мои сигареты. Что она думает обо мне? Неопрятная женщина пришла купить сигареты? Ей все равно, как и тому мужику в носках с авокадо. Неопрятная – так обо мне могли подумать мои мать и бабка. Когда я вообще в последний раз слышала слово опрятный? И почему, вопреки тому, что мать говорила не пялиться на прохожих, я все равно рассматриваю людей? Безволосая кожа на руке продавщицы, она подает сигареты. Ногти слегка отросли, между кутикулой и акрилом розовый полумесяц. Запоминаю зачем-то эти жалкие авокадо, жирный хвост на затылке, волосы поредели, но парень все еще молодится. Возможно, привычка пялиться – признак провинциализма. Стоило бы приучить себя не смотреть на людей в очереди за сигаретами. Так некоторые избавляются от уральского говора, научаются ленинградскому и на блошиных рынках отыскивают абажуры и прочий хлам советских шестидесятых. Разве не унизительно?В конце концов утешаю себя: привычка пялиться на людей из дурной превратилась в полезную для профессии.Думает ли продавщица, что когда-нибудь станет женщиной? В самом начале Любовника Маргерит Дюрас пишет: случается, время поражает людей в самые праздничные годы. Со мной это тоже случилось. Мне говорили, что я выгляжу старше. Единственное, что мне оставалось, – это догнать свою зрелость. Теперь, проходя мимо витрины, в отражении вижу – идет женщина. Я стала женщиной. Я это понимаю по тому, как смотрят на меня подростки. Они смотрят сквозь. Испытываю облегчение: мне уже давно не тринадцать и даже не двадцать три.Недавно поймала себя на желании предложить пацанам из своего двора пару сотен, чтобы они сходили за сигаретами. Потом подумала: что они купят на эти две сотни? Пару пакетиков чипсов, леденцы, газировку. И задумалась: на троих этого будет мало или достаточно? Если бы предложила, почувствовали бы они себя униженными? Я все детство бегала матери за сигаретами и пивом для опохмела. Ужасное чувство, стараюсь о нем не помнить. Одернула себя, надела ветровку, кроссовки и пошла до Бутыли.Испытываю облегчение: мне больше не нужно проходить прокрустово ложе юности. Облегчение от мысли, что могу носить джинсы, пока не износятся. Возможно, до самой смерти. Люблю крепкую обувь, представляю, как от меня останется стопка хороших джинсов, несколько пар отличной обуви.Вспоминаю: однажды в Казани А. предложила мне покататься на симуляторе автогонок, я, конечно, продула. На первом же повороте меня вынесло за ограждения. Это было смешно, подмышки потели, голова кружилась. Но меня не оставляла мысль о том, как нелепо я выгляжу. Тридцатилетняя женщина в игрушечном Porshe вцепилась в штурвал и воет от страха. Потом снимает очки и, покачиваясь, идет забирать свой молочный коктейль.Думаю о литературе.Вспоминаю: вчера на тренировке два километра интервального бега; на гору – с горы, на гору – с горы, и так далее. Сизифа не вспомнила, вспомнила Аронзона: каждый легок и мал, кто взошел на вершину холма. Когда бежала с горы пятый раз, тренер крикнул: давай быстрее! Тебя щас задавят! Я обернулась, за мной полз вишневый Volkswagen девяносто первого года. Тренер часто надо мной смеется, но в перерывах смотрит так, словно я его мать. Вот мальва, вот мак.В Пятерочке появилась вишня. Месяц назад открылись палатки со свежей клубникой. С безразличием прошла мимо вишни. С равнодушием мимо клубники.Цветет бузинатерпеть не могу этот запахСирень отцвелараспахнулись пионыМагнолии в этом году побило морозомСветятся млечные шапочки болиголова
