— До Марселя? — задумчиво переспросил вахтенный офицер, с сомнением поглядывая на неизменный капюшон, закрывающий голову девушки, — До Марселя… знают только Бог и капитан!
И вахтенный офицер решительно отвернулся от нас, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Ну, и на том спасибо…
Быстро темнело. То, что мне нужно. Я в волнении потёр руки и почувствовал, как теплеет перстень, ободряя меня, мол, не бойся, я с тобой! На носу корабля зажгли сигнальный фонарь. Хитрое устройство! Представьте, масляный фонарь, спрятанный в такую коробку, со стеклянными стенками! А сверху дырочки, чтобы дым выходил. И верёвочная петля, чтобы можно было эту конструкцию подвешивать на крюк.
Команде сегодня выдали к ужину по чарке вина и матросы ходили довольные. Потом всех загнали в этот… твиндек, что ли? В общем, под палубу. На палубе остались только вахтенные. Которые с неудовольствием поглядывали на нас с Катериной, всё ещё стоявших у борта и поглядывающих в сторону берега.
— Что такое⁈ — громко спросил я.
— А что? — взглянула на меня девушка.
— Мой Шарик беспокоится! Ты разве не слышала?
— Н-н-нет…
— А я слышал! Вот что! Пошли-ка ко мне Трогота, мы с ним посмотрим, что там с конём!
— Да он там же и спит, с конями! Ты разве забыл?
— А, да… Отлично! Тогда я навещу его.
— Что ты там увидишь, в темноте⁈
— Ничего! Но, если что-то с Шариком, я и на ощупь определю!
Я решительно открыл крышку люка и начал спускаться на вторую палубу, в загон для скота.
— Эй, Трогот! Ты что, спишь, что ли? — громко звал я, спускаясь, — Спишь, и не слышишь, что коню нужна помощь⁈ А ну, откликнись немедля!..
Сказать, что я удивилась, это ничего не сказать! Этот… этот бросил меня среди пиратов, ради своего коня! Нет, положим, пираты не собирались прямо сейчас швырять меня за борт, акулам на съеденье, они отложили это на завтра, но всё же!
Вахтенный офицер тоже заинтересовался и даже подошёл поближе к люку и заглянул внутрь. Но спускаться в полную темноту не решился. Из люка слышалось пыхтение, невнятный шёпот, ругань свозь зубы… Не вовремя Андреас затеял проверять лошадей, вот что я вам скажу! Даже, если это Шарик. Вот стукнет ему кто-то из коней, испугавшись в темноте, копытом в лоб, будет знать!
Минуты через три вылез Трогот и в расстроенных чувствах хлопнул крышкой люка.
— Ты что⁈ — испугалась я, — Там же ничего видно не будет!
— Там и так ничего не видно… — проворчал кучер.
— А Андреас⁈
— Нащупал какую-то шишку на ноге Шарира… Сидит, плачет. Я ему говорю, дай, мол, я пощупаю, я сызмальства при конях, а он мне ка-а-ак даст в лоб! И ведь, не промахнулся в темноте! А потом сел и заплакал…
— А ну-ка, пусти!
— Не трогайте его… Он словно ума рехнулся. Причитает, что недосмотрел, не уберёг. А конь его, дескать, не одну тыщу вёрст безропотно на себе нёс, да ещё оберегал при этом. Пусть проплачется. Авось, в разум вернётся?
Почти с полчаса ничего не происходило. Во всяком случае, на корабле пробили склянки — полчаса!
— Пойду-ка я проведаю нашего господина… — закряхтел Трогот, — Авось, проплакался?..
И он скользнул в проём люка.
— Эх, ваша милость! — послышалось из темноты, — Что ж вы так убиваетесь-то?..
Ответ был слышен невнятно, словно сквозь рыдания.
— Дык ведь, конские болезни, они разные… — рассудительно возразил Трогот, — Многие и вылечить можно. Вот, был у меня случай: жеребёночек приболел. Пузо отвисло, на все четыре копыта хромает. Ну, думаю…
Андреас ответил что-то раздражённое, но опять невнятное.
— Ну и не буду… — покорно согласился Трогот, — Ну и поплачьте, сударь, если душа просит. Душа — она сама знает, когда плакать, а когда остановиться!
Трогот снова вылез на палубу.
— Переживает… — вздохнул он, — Слов утешения не слышит…
— Он что там, всю ночь сидеть собирается⁈ — возмутилась я, — Ну-ка, пусти!
— Не нужно вам туда… — с нажимом сказал кучер, — И опасно, и вообще, иногда человеку нужно своё горе в одиночку пережить. Может, он сейчас Господа Бога об исцелении коня просит? Зачем же его смущать, такой важный разговор на полуслове прерывать? Не порадуется он этому, право слово, не порадуется!
— Ты так думаешь? — у меня забрезжили какие-то сомнения.
— Уверен! — твёрдо заявил Трогот.
Вахтенный офицер задумчиво ходил кругами вокруг нас, наверняка ругая себя последними словами, что позволил Андреасу спуститься вниз. Я его понимаю. Соваться в темноту ему совершенно не хотелось. Запросто можно шею сломать. И даже не потому, что кто-то там его с дубиной поджидает, а просто оступившись на ступеньке. А ведь, могут и поджидать! Отправить вахтенного матроса? А что делать, если матрос не вылезет и не ответит? Считать, что его лягнул конь и он потерял сознание или расценивать это как нападение? Поднимать по тревоге всю команду? А что сделает команда? Всей толпой ломанётся в темноту люка? Зажигать лампу категорически нельзя!
Кажется, склянки пробили ещё раз. И из проёма люка высунулась голова Андреаса. Он горестно всхлипывал и размазывал слёзы по щекам. Мне показалось, что дядька Трогот вздохнул с облегчением. Впрочем, вахтенный офицер тоже.
