Всё пропало! Всё пропало! Большой рубин крестоносцев канул бесследно! Полное фиаско! Я почувствовал, как перед глазами всё расплывается…
Наверное, папа подумал, что Андреасу поплохело из-за его отказа от сделки, якобы предложенной крестоносным Орденом. Но я-то знаю истину! Андреасу в самом деле стало плохо. Но из-за рубина! И я его прекрасно понимаю! Когда он пал к нам с неба в бой? Когда его привёз брат Гюнтер в Мариенбург? Сразу после Грюнвальдской битвы? Это середина июля. А сейчас декабрь! Пять месяцев! Пять месяцев Андреас гонялся за призраком, за химерой! Пять месяцев настоящий рубин мог переходить из рук в руки, и ладно бы, если он переходил из одних рыцарских рук в другие, в Мариенбурге. А если его продали торговцу? А тот повёз его, допустим, в Китай? И он сейчас, как раз, где-то возле великого Каспийского моря, в которое впадает не менее великая река Итиль? Да-да, как раз там, где обычно делают ставку татарские ханы… А если хан отберёт рубин, как плату за жизнь и за проезд? А если этот хан поедет воевать в Индию? А если… а если… а если… Поневоле голова закружится!
Я покосилась на Андреаса. Глаза у парня были совершенно бессмысленными, шаги неровными и деревянными, а свою великолепную трость он попросту волочил за собой, стиснув набалдашник так, что рука побелела. Бедняжка!
— Во имя Иисуса Христа! — раздалось поблизости.
— Во веки веков! — автоматически ответила я, переводя взгляд на проходящего монаха. Кажется, францисканец.
— Что же ты, дочь моя, за своим мужем не следишь? — укоризненно покачал головой монах, — Ещё середина дня, а он у тебя уже пьянее вина! Нехорошо… Знаю я одну хорошую молитву…
— Он не пьян! — перебила я, — Он… ему, наверное, голову напекло!
— Зимой⁈ — опешил монах.
— Ну, или ещё почему-то в голову кровь ударила… Но он не пьян!
— Ну-ка… — монах шагнул поближе и принюхался, — Хм… и верно! Так, его тогда нужно к доктору! Или в жилище ваше, если оно близко, а потом доктора позвать! Где ваше жилище, дочь моя?
— Здесь, рядом. Трактир «Луна и Солнце».
— Ага, знаю! Дай-ка…
Монах ловко поднырнул под обмякшее тело Андреаса и взвалил его себе на спину. Прости, Господи, но мне почему-то подумалось, что монаху не впервой носить обмякшие тела… У них в монастыре любят выпить? Иначе, почему он сразу про пьянку подумал? Ой, ещё раз: прости Господи!
— Я слышал, что вчера в этот трактир какие-то странные люди приехали! — монах нёс Андреаса легко, привычно, словно каждый день потерявших сознание носит, — Говорят, богаче короля! И, вроде бы, мужчина англичанин, а женщина француженка. А карета немецкой работы, но с французским гербом! Ты, дочь моя, не в курсе, кто это?
— Не знаю, — буркнула я, — Мы только вчера приехали!
Нет, я не дура, и поняла про кого монах спрашивал, но что-то объяснять не было ни сил, ни желания. Вот и прикинулась глупой. Монах бросил на меня удивлённый взгляд и прибавил шаг.
— Сюда… сюда… — показывала я дорогу, — Теперь по ступенькам… вот в эту дверь… и положите на кровать. Спасибо! Возьмите монету, святой отец!
— Я помогал не из-за денег! — возмутился монах, — А из-за христианского человеколюбия!
— Спаси вас Бог! — с чувством сказала я, — В последнее время я слышу так мало про человеколюбие и так много про сребролюбие… но монету возьмите! Считайте, что это скромный дар вашей обители!
— Ну… да будет над вами милость Божья… — пробормотал монах удаляясь.
— Во веки веков! — автоматически ответила я, — Так, Эльке! Живо беги к Троготу, пусть готовит карету! Мы уезжаем!
— А его милость?..
— А его милость придёт в себя по пути. Если Бог так решит. Здесь нас уже ничего не держит. Продукты не покупать! Здесь всё так дорого… Купим в дороге, вдесятеро сэкономим. Ну, что стоишь?
Эльке прогрохотала своими деревянными башмаками по лестнице, а я повернулась к Андреасу. Бедняга был совершенно серым, с помутневшим взглядом, и всё так же стискивал трость. Я попробовала разжать руку. Бесполезно! Это просто мёртвая хватка! Может, ему вина дать? Так сказать, для разжижения крови?..
Нет! Пусть сперва посмотрит доктор и решит!
К приходу доктора, однако, Андреас немного пришёл в себя. С трудом разжал сведённую судорогой руку, и трость, наконец-то, выпала на пол. Андреас печально посмотрел на меня:
— Это катастрофа!
Слова вылетали из него сухие, колючие, корявые, казалось, что они царапают ему глотку…
— Нет! — горячо вырвалось у меня, — Нельзя отчаиваться! Отчаяние — это страшный грех! Ещё не всё потеряно! Мы найдём выход! В конце концов, ты сам говорил, что тот рубин невозможно разрушить ничем, кроме твоего рубина! Значит, он есть! Значит, его можно найти!
Андреас невесело усмехнулся и уставился невидящим взглядом прямо перед собой.
Пришёл доктор, весьма почтенных лет, пощупал пульс, посмотрел язык и заглянул в зрачки парню, потрогал тыльной стороной ладони лоб Андреаса — нет ли температуры? — и сунул ему под нос какую-то вонючую ватку. Даже я, в шаге от них, непроизвольно дёрнула головой. Андреас сперва вообще не реагировал, потом поморщился, и только потом нехотя отвернул голову.
