— Пара вопросов, позвольте!
Отец подхватил на руки Катержинку и выставил ее вперёд, словно щит:
— Завтра! Дети устали!
Гости ушли чуть медленнее, чем могли, оглядывались, будто ожидая, что им скажут ещё что-то. Отец поставил Катержинку на пол:
— Беги к няне!
Вытащил из кармана платок. Утер лоб. Посмотрел по сторонам, не глядя в сторону Лисички. Она сразу оказалась какой-то невероятно потерянной и смотрела так, будто боялась, что теперь, после общего фото, ее выставят вон. Но мама шепнула что-то горничной, та подскочила к девочке и повела ее в боковой коридор, в комнаты прислуги. Отец снова утер лоб и сказал:
— Такие дела. За глупость иногда приходится расплачиваться сильнее, чем за подлость.
Это он здорово сказал, я даже решил запомнить, хоть и не понял, к чему. И тут наконец пришел портной.
Ещё несколько дней на журнальном столике не появлялись свежие газеты. Но смысл этого я понял только на Рождество.
========== Будьте как дети ==========
Ночь прошла, как обычно — то есть, может, что и было, но я спал, как убитый, и даже не слышал, как отец уходил на службу и говорил ли он, что под него копают. Утром я поглядел на часы и подскочил. Коридор мыла горничная — как всегда. Коридор у нас моется каждую свободную минуту. Я поздоровался и сказал:
— Могли бы вы меня разбудить!
— Да поспали бы вы подольше, — возразила она, — в гимназию вам ещё не сегодня. Пользуйтесь, пока можно!
Можно-то можно, но времени на сон жалко! Спустился в столовую и остановился на пороге — за столом в дальнем углу из-за кресла торчала рыжая макушка. Совсем забыл!
— Ты чего в угол забилась? — спросил я и сел рядом. Ну надо же мне помочь родителям, раз они решили сделать доброе дело, взять в семью ребенка… Я могу взять на себя разговоры, с уроками помогать, что там ещё в семье делают?
— Тебя как зовут?
— Гедвика. А тебя Марек. Я знаю. У нас в интернате тоже был Марек.
Вот как это она знает, как меня зовут, а я про нее не знал?
— Только по фамилии, — быстро добавила она.
— Как это?
— Так… А у тебя какая фамилия?
Однако и она не все знает, даже странно.
— Северин.
— Красиво, — она вздохнула немного завистливо.
— Может. У отца особенно красиво, Север Северин. Только он недоволен.
— А какую бы он хотел фамилию?
— Не знаю. Радзивилл, наверное.
Мы с ней переглянулись и вдруг начали смеяться, бывает такое, когда ловишь смешинку и никак не можешь успокоиться.
— А у меня фамилия не такая красивая, — она всё ещё смеялась. — Покорна.
— Нормально, и имя хорошее. А я тебя Лисичкой звал.
Захлопала ресницами. Рыжие-прерыжие, как вообще такие получаются?
— Это когда?
— Раньше, вчера.
Тут я заметил, что перед ней тарелка. А на тарелке какая-то сухая заветренная колбаса и крутые яйца. И галеты, такие походные галеты, мне дед рассказывал, что в юности любил путешествовать, ходил в горные походы и брал с собой сухой паёк, ну вот, перед Гедвикой лежал такой сухой паёк.
— Это чего?
Утром у нас завтрак обычный — омлет там, драники, ветчина… У всех, в том числе и у прислуги. Отец говорит, что сытая прислуга меньше ворует (в то, что не ворует совсем, он поверить не может). И кто-то будет отдельно отваривать яйца и покупать колбасу для приемной девочки — только не в нашем доме!
— Это чего, Гедвика?
— Это из интерната. Мне дали с собой.
— А!
Была бы у нас кошка, можно было бы ее покормить. Или собака.
— А у вас собака была?
Собаку нам тоже нельзя, даже сторожевую. Зато сигнализациями все обвешано.
— Да, есть! — она смеяться перестала, зато улыбалась во весь рот. — Заграй. Он в будке живёт, его все любят и все подкармливают, а я с ним не попрощалась…
Улыбка у нее погасла мгновенно, но не до конца, будто она все равно была готова улыбнуться в любой момент.
— Большой Заграй?
— О, большой! — она показала ладошкой на уровне чуть выше стола. — У нас висела табличка про злую собаку, но он совсем не злой, он и причесывать себя позволял, и ел, что дают, если видел, что ему несут угощение, он тогда хвостом вилял сильно-сильно, если по ногам попадет, даже больно!
Я ей немного позавидовал, вот честно. Потому что играл только с чужими собаками, ну ещё когда жил у родных за городом, но это было четыре года назад и не считается.
— Да, жаль, что он далеко.
— Он бы всё это съел, — Гедвика показала на свою тарелку, а выражение ее лица ясно говорило, что она это точно есть не хочет.
— Давай оставим для него?
— Как? Далеко же нести.
— Не знаю. В пращу и закинем прямо ему в миску.
Я сделал вид, что замахиваюсь, и она снова рассмеялась. Наши девицы смеются не так — либо злорадно, если у кого-то что-то не получилось, либо жеманно хихикают. А у нее был искренний и добрый смех, будто я страх как удачно пошутил.
Тут и мама вошла. С Катержинкой и с горничной.
— О, да вы тут смеётесь? Все хорошо, познакомились?
Гедвика с готовностью кивнула. Она и так улыбалась, а тут прямо расцвела. У меня мама очень красивая, люди к ней тянутся, и Гедвика тоже, это хорошо.
— Да! Марек хороший!
Тьфу.
Мама оглядела стол и скомандовала:
— Валери, сюда кофе, пожалуйста… Яйца и колбасу уберите в холодильник до обеда. Чашки расставьте по кругу, потом можно приглашать.
