Она захлопала глазами. Кажется, она не поверит, что я в гимназии учусь…
— Конечно, кормили. А то бы я умерла давно.
— Я не о том. Кормили только хлебом и водой?
— Нет, конечно! — она от возмущения подбросила Катержинку слишком высоко и та засмеялась. — Всем кормили. И суп был, и салат, и шницель с картошкой или рисом, и трубочки…
Гедвика перечисляла кушанья с таким удовольствием, что даже зажмурилась. Катержинка посмотрела нее внимательно и тоже зажмурилась, подражалка.
— А в карцер запирали?
Гедвика уставилась на меня так, будто решала, не опасно ли сидеть со мной в одной комнате.
— С чего ты это все взял?
— Так… Говорили.
— Никто нас не бил, ты что, если бы меня кто ударил, мой папа бы от него мокрое место оставил.
— Так у тебя папа есть?
— Да, — она опять обрадовалась, заулыбалась. — Он замечательный. Только он болен, серьезно болен сейчас, поэтому я попала в интернат, а потом сюда.
Мне захотелось сказать ей что-то утешительное:
— Ну… не грусти. Поправится твой папа.
Она тряхнула своими рыжими волосами, и зря, Катержинка собралась запустить в них ручки, но я был начеку:
— В кресло садись и ничего не трогай!
— Я тоже надеюсь, что он поправится, — вздохнула Гедвика, пересаживая Катержинку в большое кресло. — А она… она очень красивая, правда? — и шепотом добавила: — Как звезда.
— Кто?
— Мама.
— Моя мама? Ну да.
Она правда красивая, просто в комнате от нее светлее становится — вошла, подхватила с кресла Катержинку:
— Она тут не шалила? У меня сегодня просто сумасшедшее утро. Звонили из ателье, потом…
Появилась Валери с подносом. Мама усадила Каську за стол и повязала ей нагрудник.
— Гедвика, а ты будь хорошей девочкой, иди за Валери, она… ну, в общем, займись чем-нибудь. Потом нужно записать тебя в школу. Ты же в девятом классе?
Ничего себе, ей сколько лет? На целых три года старше меня?
— В восьмом, — с готовностью ответила Гедвика. Я перевел дух на одну треть.
— А ещё нас там музыке учили, я немножко умею играть на пианино, — продолжала она.
Вот дурочка! Если бы я попал в другой дом, и там не знали, что я умею играть на пианино, я бы под пытками не признался! Заставят же!
— И песенку подобрать могу, любую!
Может, это и хорошо, что она об этом сказала, может, нас бы по очереди заставляли бренчать на этой ерунде? Но мама нахмурилась:
— К пианино нельзя подходить и трогать его, оно стоит дорого, можно расстроить звук.
Да. Похоже, мне так одному за всех и отдуваться. Но Гедвика, похоже, огорчилась. И ресницы свои рыжие опустила, и губы у нее слегка дрожали — не так, как у Катержинки, когда она собирается зареветь, а как у человека, который не хочет, чтобы посторонние догадались, что он плачет. Ну разве можно хотеть на пианино играть и из-за него расстраиваться!
Тут Валери взяла ее за руку и увела, а другая горничная принесла завтрак. Каська уже хныкать начала — не от голода, по утрам у нее аппетита обычно нет, а от скуки.
Я так тоже с утра есть не хочу. Как правило. Сегодня все как-то особенно вкусно пахло, особенно жареная ветчина.
— Сегодня мы втроём, — весело сказала мама, накладывая Катержинке омлет, — отцу в департамент нужно было к восьми, а вашему дедушке позвонили с утра, он решил вернуться домой, тоже уехал пораньше…
Да, у деда до сих пор дела. Иногда мне немного жаль, что это так, хотелось бы, чтобы он сегодня сидел с нами за завтраком, шутил и рассказывал разные истории…
Тут я вдруг сообразил — Гедвика! Ее никто не собирался кормить завтраком. Поэтому и лежал перед ней этот несъедобный паёк из интерната, привезенный ею вчера. Отец скуп, я знаю, но мама-то добрая! Неужели она так его боится, он же не будет считать яйца и кусочки ветчины. Сказать ей, чтобы позвала Гедвику назад? Но мать расстроится, это же отец взял девочку из детдома, чтобы заслужить место на своей работе, а он не любит, когда лезут в его дела.
Это так бы он собаку согласился взять и голодом бы ее морил?
— Марек, почему ты не ешь нормально? — мама посмотрела на меня с упрёком, а Катержинка — с превосходством. Перед ней уже стояла пустая тарелка.
Я свою отодвинул.
— Извини, мама. Что-то совершенно нет аппетита.
Аппетит у меня был, прямо волчий или чертовский, как говорит дед. Под ложечкой сосало. Только я вспоминал этот сиротский завтрак из галет и заветренной колбасы, и мне кусок в горло не лез.
— Ты заболел? — она приподнялась, дотронулась до моего лба и села на место. — Это было бы некстати, в гимназию уже скоро.
Я заверил, что честно не заболел, просто нет аппетита, и ушел в комнату. Когда-то, лет пять назад, я собирался сбежать из дома. Недалеко, конечно, сбежать, дойти до гор, посмотреть там на гномов и вернуться. Не побежал — во-первых, было жаль маму, а во-вторых и в-главных, у меня под кроватью нашли запас сухарей и предотвратили побег. Даже жаль, что сейчас я уже слишком взрослый, чтобы сухари запасать. Хотя конфеты же у меня были!
