Как сказала его жена моей жене (мы единственный раз был и в Ясной Поляне), «В утро, как пришло через газеты известие, что Синод отлучил его от Церкви, он собирался гулять и уже одел пальто» (В. В. Розанов. О «соборном» начале в церкви и о примирении церквей, 1903–1906).

– Я не скажу мужу, а сделаю ему сюрприз, – подумала больная, – вечером одену капот и пойду к нему в кабинет (Н. Э. Гейнце. Сцены из петербургской жизни. Современные сестрицы, 1912).

При этом уже давно такое употребление одеть часто оценивается как вульгарное. С. Л. Толстой в воспоминаниях «Мой отец в семидесятых годах» отмечал, что Л. Н. Толстой «справедливо возмущался, когда говорили „одеть“ пальто или пиджак вместо „надеть“» (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников, 1978). Через полвека ситуация не изменилась:

Я представил ему учеников в непривлекательном свете. – У них всегда грязные ногти, – сказал я, – и они не чистят зубов. Они говорят «полдесятого», «квартал», «галоши» и «одену пальто» (Л. И. Добычин. Город Эн, 1935).

Полдесятого и галоши с тех пор реабилитированы, а вот одеть повезло меньше.

Видимо, с легкой руки К. И. Чуковского одеть – надеть попало в список дежурных ошибок: пожалуй, ни одну речевую погрешность столько не бичевали (ну, разве что звóнишь). Существует и известное мнемоническое правило: «одеть Надежду – надеть одежду».

Между тем, как мы помним, и Окуджава пел: «Дождусь я лучших дней / И новый плащ одену…» И в первой публикации у Пастернака было: «Все оденут сегодня пальто…» (потом, в переработке для «Начальной поры» появилось наденут). Мне кажется, эта шероховатость не портит текст, а делает его уютно-обиходным.

Почему я назвала эту историю поучительной? У многих людей такое странное представление, будто где-то существуют некие незыблемые языковые нормы, записанные на скрижалях какого-то небесного Розенталя, и каждый человек должен этим нормам следовать, если только он хочет хорошо владеть русским языком. Культура речи при таком подходе – это список как-не-надо-говорить, который нужно вызубрить. И раз любимый писатель погрешил против норм, надо его тихонечко поправить. Разные люди писали мне: не мог, мол, Ерофеев написать одеть, он хорошо знал русский язык. А если вдруг ошибся – он бы не возражал против исправления ошибки. На самом же деле все не так. Лингвисты фиксируют нормы литературного языка, наблюдая за речью авторитетных и культурных носителей этого языка. И если Ерофеев, язык которого изумителен, а также и Окуджава, а ранее Пастернак говорили одеть штаны, плащ, пальто, для лингвиста это повод не заклеймить писателей, а задуматься о статусе соответствующей нормы.

<p>Уши Каренина</p>

Много лет назад в каком-то романе меня поразила одна сцена. Там герой приходит навестить больную героиню и разговаривает с нею, стараясь не дышать, потому что ему неприятен кислый запах, который он связывает с болезненным состоянием девушки; однако потом он понимает, что это пахнет блюдечко с ломтиками лимона, стоящее на тумбочке у кровати больной, – и с наслаждением вдыхает тот же самый запах.

Так происходит и со словами: часто нам симпатичны те, которые мы привыкли слышать от каких-то нравящихся нам людей или в приятных ситуациях. А если слово мы узнаем от людей совсем нам не милых, если оно для нас связано с обстоятельствами не вполне приятными – оно вряд ли имеет шанс нам особенно полюбиться.

В газете «Московские новости» была рубрика «Слово и антислово». Как-то раз в ней было интервью с Борисом Акуниным. И вот он там сказал:

Есть много слов, которые меня раздражают, но ни одно из них на антислово не тянет. Я терпеть не могу, когда в ответ на «доброе утро» отвечают «доброе». Хватаюсь за пистолет, когда говорят «озвучил» в смысле «сказал». Терпеть ненавижу, когда слово «достаточно» используют не по назначению. И еще – это уже интеллигентская аффектация – не люблю, когда говорят «ровно» в смысле «именно» (http://mn.ru/society_edu/20120629/321696021.html).

Перейти на страницу:

Похожие книги