Следующий день — судный. Не в смысле, что все умерли, а в смысле, что это тот самый десятый день, в который Азамат вершит суд над добрыми гражданами. Посторонние в тронный зал во время суда не допускаются, а я вообще изо всех сил стараюсь не показываться вблизи дворца по этим дням, потому что все муданжцы твёрдо уверены, что меня, в отличие от Азамата, можно подкупить, или хотя бы разжалобить. На мой взгляд, разжалобить Азамата иногда даже проще, а подкуп — это вообще смешно, при моём — то доходе и лавине подарков, которая регулярно сходит с тех же самых добрых граждан. Поэтому когда Азамат утром, облачившись в чёрно — алый диль, уходит на работу, я беру родичей под локотки и тихо — тихо мигрирую на окраину города, к стадиону, где в судный день собирается внушительных размеров базар с окрестных ферм и мастерских.
Мама с братом представляют собой вид «турист обыкновенный» — гавайка, шорты, панама, камера. Что продавцы, что покупатели, забывают про товар и дела, неотрывно разглядывая странную немолодую женщину в голубых облегающих бриджах со стразами и лилово — жёлто — клетчатой рубашке с коротким рукавом.
-
Мам, ну я же говорила, тут женщины в штанах не ходят, —
ворчу я, щелчками пальцев возвращая внимание торговца к золотым орлийским цитрусам, которые того и гляди растащат мальчишки.
-
Так у меня ни одной юбки нет! Тем более, жарко, я ляжки сотру.
-
Ну правильно, а так все будут пялиться…
-
Ну и пусть! О, гляди, какой колоритный! —
мама ввела в ступор очередного встречного покупателя, приподняла с обширной груди камеру и запечатлела недоумённое выражение на лице очередного типичного индейца.
-
Лиза, гляди, какие тут штуки! —
орёт мне с другого конца базарной линии Сашка. Я подбегаю поближе. Теперь пялятся уже на меня — императрицам бегать не положено. Вот нет бы маме с Сашкой вместе ходить! Нанять, что ли, пастуха какого — нибудь за ними следить, а то ещё потеряются или поругаются с кем — нибудь на почве непонимания…
-
Чего у тебя? —
спрашиваю.
-
Гляди, тут полевые жаровни с какими — то светящимися камнями, говорят, вечные… Я такую на дачу хочу, на случай, если электричество отрубят.
-
Они не вечные, их надо раз в несколько лет заряжать от магнитного поля Муданга. Точнее, не знаю, такие маленькие — может, и чаще. И зажигающий механизм снашивается.
— Всё — то тебе мечты порушить! —
ворчит Сашка.
Базарный гомон сзади внезапно становится громче. Я оборачиваюсь, ожидая худшего. Судя по всему, мама где — то потеряла панамку и явила любопытным взглядам золотые кудри. Я утираю пот со лба и тащусь назад.
— Золотые волосы… — говорят вокруг.
— Неужто это жена Императора?
— Да нет, она вот идёт, глядите…
— Откуда знаешь, что эта, а не та?
— Сосед её видел, говорил, тощая..
-
Лизка, гляди, какие тут пояса, шнурочки, тесёмочки! —
мама роется в корзине с моточками.
-
Они называются гизики
, — говорю, потом поворачиваюсь к продавцу, который при виде меня согнулся в поклоне куда — то под прилавок. — Здравствуйте. Извините за шум, моя мать впервые на Муданге…
— Мать жены Императора!.. — проносится по толпе вдохновенный шёпот. Я слышу с нескольких сторон слово «богиня» и тяжело вздыхаю. Народ Муданга твёрдо уверен в моём родстве с Укун — Танив, а тут, понимаешь, мать. Что сейчас будет…
— Берите, берите! — продавец принимается лихорадочно выгребать из корзины свои гизики и осыпать ими маму. — Все берите!
— Успокойтесь, не надо, ей так много не нужно! — пытаюсь утихомирить его я.
-
Чего он? —
отшатывается мама. —
Ругается?
-
Нет, он хочет тебе их подарить.
-
Куда мне столько?
— ужасается мама и, сильно коверкая слова, пытается объясниться по — муданжски. — Хватит! Выбрать! Я выбрать!
Через несколько минут мама «выбрать» не только гизики, но и платки, сапоги, ларцы, платья, заколки, камни, золото и даже книги, которые ей уж вовсе ни за каким рожном не сдались. Ну ладно, пусть теперь не говорит, что у неё юбки нету! Я понимаю, что безопаснее отойти в сторонку и подождать, пока население угомонится, так что быстро научаю маму говорить «благословляю» по — муданжски и отваливаю за угол в тенёк. Сашка уже давно где — то растворился, надо ему позвонить…
— Хотон — хон! — отвлекает меня кто — то от розыска Сашкиного телефона в мобильнике. Я безрадостно поднимаю голову — но к счастью, это Арон.
— О, привет! — я искренне радуюсь. — Ты тоже тут торгуешь?
— Да вот, пришлось. Обычно у меня на базаре продавец стоит, а сегодня ему в суд было надо, не пропускать же базар.
Арон стоит в хорошо затенённой палатке из шкур, и на стенах её развешены шкуры, и на полу разложены, а на них расстелены всевозможные перины — дифжир и разбросаны подушки.
— Заходите посидеть, — приглашает Арон. — Я вам холодненького налью, вы мне покупателей привлечёте.
— Да ладно, можно подумать, у тебя так их мало, — усмехаюсь, но в палатку захожу, оставив сандалии у порога. — Все же знают, что ты брат Императора.
