Обратимся, наконец, к центральным проблемам работы «О фотографии», к прочтению которой, разумеется, лучше отослать, чем вдаваться в подробное аналитическое комментирование филигранной работы Флюссера. Ее мы здесь рассматриваем в связке с работой «Малая философия дизайна», они затрагивают сходный круг тем, хотя, будучи построены из несколько разных ракурсов, они различаются и оценочными акцентами: текст «О фотографии» сквозным образом пропитана культуркритикой, хотя и оставляет нам надежду, тогда как «Малая философия дизайна» дает более оптимистическую перспективу, а кое-где и прямо демонстрирует воодушевление грядущими технологическими перспективами [29]. Остановлюсь только на тех аспектах этой работы, которые представляются мне наиболее важными, поставив их в контекст актуальных проблем и концепций, которые Флюссер во многом предвосхитил, а в некоторых отношениях до сих пор эвристически опережает. Рассмотрим проблему реальности и вопрос о свободе внутри программ, применительно к которым позволю себе также добавить некоторые собственные наблюдения и критические комментарии из «положения вещей» сегодняшнего дня.
Один из центральных мотивов как работы «О фотографии», так и «Малой философии дизайна» состоит в том, что реальность утрачивает свой реальный характер, тогда как то, что является нереальным, приобретает таковой. Вещи лишаются своего вещного (материального) аспекта, у нас практически не осталось вещей. То, что мы все еще считаем вещами, например мобильный телефон, для многих представляющий собой предмет, который держат в руке чаще всего, является всего лишь комплексом функций, подлежащим замене, если он неисправен или появилась более функциональная модель. Подобная дематериализация касается не только гаджетов, но и всего остального, что нас окружает, – от машин и мебели до книг, от бумажных версий которых полностью избавились некоторые мои коллеги, полностью перейдя на электронные версии. Аналоговая вещь вытесняется цифровой информацией, которая имитирует аналоговый предмет, но имеет дистиллированную – квантовую и пиксельную – цифровую природу [30]. Ценность имеет только информация (soft), а вот материальный субстрат, в котором она локализована (hard), – всё меньше или уже никакой. Соответственно, мы живем в мире всё большей информационно-цифровой абстрактности. Генерируемая информация при должном насыщении становится неотличимой от прежней реальности, открывая нам доступ в миры, находящиеся далеко за пределами нашей способности восприятия, визуализируя, например, на экране компьютера сложнейшие уравнения, описывающие реальность по ту сторону нашей чувственности.
Разворачивается встречный процесс, где вещное и цифровое (вещь и не-вещь), реальное и нереальное движутся навстречу друг другу, сливаясь до неразличимости, что можно оценить по-разному – в зависимости от наших критических предпочтений. Флюссер, например, явно приветствует подобное умножение миров в «Малой философии дизайна». Что, конечно, неудивительно, если вспомнить в рамках какой реальной реальности протекала его жизнь. Впрочем, его напоминание о том, что существует реальность неотменимого характера – смерть, носит отрезвляющий характер: «Вторжение не-вещей в нашу среду – это радикальный переворот, не затрагивающий, однако, основной модус бытия, бытия-к-смерти» [31]. Современная утопия цифрового трансгуманизма представляется истерической попыткой что-то противопоставить этому вердикту Флюссера.
Поставим вопрос: насколько вообще стирание этой границы между реальным и нереальным имеет значение? – Ответ, данный из перспективы философской традиции, звучит так: в той мере, в которой всё еще значим вопрос греческой философии: что есть поистине сущее (ὄντως ὤν)? Но если мы задержимся у греческих истоков, то ответ может оказаться далеко не в пользу аналоговой реальности. Для пифагорейцев таким сущим было число, к которому Платон добавил идеи, а также непостижимый источник того и другого – Благо, или Единое. Флюссер настаивает, что отношение этих сущностей к материи у древних философов отличается от того, что имеет место сегодня. Древние открывали числа, восходя от перекладывания камешков к движению планет и гармонии музыкальных созвучий, а также предавались созерцанию идей, выбравшись из пещеры чувственной реальности. Мы же научились их порождать или, по меньшей мере, творчески комбинировать, поставив, кроме того, на поток чувственное (материальное) наполнение информационно-числовых, абстрактно-идейных конструкций в форме дополненной или альтернативной реальности. Это новый мир торжествующего пифагореизма, имеющего не созерцательный («теория»), а активно конструирующий характер. Пожалуй, последним оплотом нематематической реальности, на который можно опереться в древности, остается Аристотель, для которого реальная реальность, например полисная жизнь, не может управляться согласно идеям, постигаемым философами, а дружба едва ли подвластна исчислению.