О фотографии полностью

Если попытаться указать в современной истории мысли автора, сходного с Флюссером как по масштабу концептуального багажа, так и с точки зрения фундаментального подхода, то я бы указал на Георга Зиммеля. Они сходятся в том, что стремятся понять историю и современность посредством анализа какого-то ключевого комплексного феномена, каковым у Зиммеля может выступать большой город или деньги. Флюссер и Зиммель каждый на свой манер расширяет и трансформирует марксистскую теорию отчуждения (хотя последнему еще не были известны, например, «Экономическо-философские рукописи Маркса). У Зиммеля она приобретает форму концепции «трагедии культуры», которая, если попробовать ее резюмировать в двух словах, состоит в том, что современная культура аккумулирует в себе настолько сложное содержание, что человек практически неспособен им овладеть, а последнее необходимо, если речь идет о ее новизне и развитии. Согласно Зиммелю, мы не только больше не понимаем окружающие нас культурные и технологические комплексы («машина стала гораздо более интеллектуальной, чем рабочий»[13]), мы больше не владеем даже смыслом значительной доли используемых нами слов: «…даже самые знающие и вдумчивые люди оперируют постоянно растущим количеством идей, понятий, положений, точный смысл и содержание которых они знают лишь очень неполно. Огромное расширение объективно доступного материала знаний позволяет, более того, вынуждает использовать выражения, которые фактически переходят из рук в руки, как закрытые сосуды, без раскрытия для того, кто их использует, содержания мысли, фактически сконцентрированного в них» [14]. Трудно поверить, что эти слова были написаны в начале XX века, задолго до появления интернета и в ситуации весьма скудного по нынешнем временам информационного потока. Концепция трагедии культуры чрезвычайно близка идеям Флюссера о программах, в рамках которых мы действуем, не осознавая их границ, и аппаратах, которыми легко пользоваться, но которые остаются для нас непроницаемыми «черными ящиками». У Зиммеля современный человек также фактически замкнут в уже сформированной предшествующей культурой структуре возможностей.

Вернемся, однако, к феноменологии Флюссера. Термин «феноменология» имеет почтенную историю, но, очевидно, Флюссер связывает свой подход с феноменологией Эдмунда Гуссерля. Насколько это так и в чем всё же особенность его собственного феноменологического подхода?

«Назад к самим вещам!» – Таков пароль, под которым началась консолидация раннего феноменологического движения. Не будем здесь вдаваться в содержание того, что понимал под этим сам Гуссерль или Хайдеггер, это было сделано в другом месте[15]. Флюссер, безусловно, следует этой же максиме в ее наиболее общем смысле. Энтузиазм, который вызвала эта формулировка в начале XX века, возник на фоне того, что университетская философия к этому времени практически перестала напрямую обращаться к миру, эту привилегию у нее отобрали другие научные дисциплины. В значительной степени она превратилась в историю философии и историко-филологическую герменевтику либо же занялась осмыслением работы самой науки в форме теории познания и теории науки. Гуссерль приглашал философов вновь вернуться к самим вещам, на что с энтузиазмом откликнулись его последователи и ученики. За ними же следует и Флюссер, обращаясь непосредственно к анализируемому явлению, даже не отвлекаясь в своих текстах на исторические или эпистемологические прелюдии. Другой аспект этой же максимы в феноменологии заключается в том, чтобы подходить к явлению без заранее определенной теоретической доктрины. Эту установку разделяет и Флюссер, когда говорит, например, что к описанию жеста фотографирования мы должны приступать «так, как если бы мы ничего о нем не знали и видели его наивно в первый раз, если мы хотим выяснить, что происходит “на самом деле”» [16].