Флюссер, однако, не просто занимает моральную позицию сторонника свободы. Он пытается решить задачу, которую мы для начала поясним с помощью уже упомянутого фильма «Матрица» (надеюсь, старый фильм обладает преимуществом того, что он многим известен). В универсуме изображаемого в нем мира для человека, почувствовавшего, что он находится в строго заданном коридоре мнимо свободных возможностей, существует физическая возможность покинуть мир программ и занять по отношению к ним трансцендентную позицию, полностью выйти из-под контроля аппаратов и программ. По сути, это образно-натуралистическая метафора моральной философии Канта. Согласно последнему, мы живем в мире феноменов, то есть в мире видимости, и нами управляют всё те же программы, то есть причинно-следственные механизмы, которые детерминируют – физически, биологически, психологически и социально – все наши поступки. Но есть возможность решительно выйти за пределы этого мира и также занять по отношению к нему трансцендентную позицию. Это позиция свободного разумного существа, которая достигается тогда, когда он из одного только чувства уважения выполняет свой долг – следует моральному закону. И когда я подчиняю себя этому закону – вопреки всем своим склонностям, симпатиям и даже вопреки любым последствиям моих действий, – я трансцендирую эту феноменальную матрицу, закодированную каузальными программами, и оказываюсь тем, кто я на самом деле есть: гражданином морального царства целей.
Ситуация, из которой исходит Флюссер, намного более драматична и сложна. Очевидно, что он не верит в кантовскую трансценденцию. Вплоть до того, что добро и моральный закон для него вообще не могут быть реализованы в обществе. Следующие слова обнажают глубину его разрыва с моральной философией Канта: «Все, что добротно может послужить какой-либо цели, представляет собой чистое зло. Правы те святые, что уходят в отшельничество, чтобы питаться кореньями и прикрывать наготу листвой. Если придать этому высказыванию более догматическое оформление, его можно сформулировать так: добро в чистом виде суть бесцельно и абсурдно, а где бы ни встречалось целеполагание, там кроется дьявол» [36]. Кант, если пояснить это высказывание Флюссера максимально просто, делил все цели на относительные (на них основаны гипотетические императивы: «чтобы достичь того-то, поступай так-то) и абсолютные. Абсолютная цель, собственно, одна – другой человек как разумное свободное существо. Это цель сама по себе, в отношении которого действует только один императив – категорический («поступай всегда так-то»). Флюссер же полагает, что любая цель, включая, следовательно, и последнюю, – это уже зло, более того – «чистое зло». И значит, этот наш мир во зле лежит, поскольку в нем господствует дизайн, в логике которого мы стремимся достигать наших целей наилучшим образом. – Здесь Флюссер возвышается над всякой культуркритикой до морально-метафизического вердикта человеческому обществу.
Поэтому мир Флюссера – это мир, в котором побег из программной матрицы невозможен. И теперь проблема стоит совершенно иначе: если нет никакой трансцендентной позиции и мы обречены находиться в пределах матрицы, то как возможно реализовать достоинство человека как свободного существа? Эту проблему можно драматизировать, сформулировав как вопрос о возможности свободы в концлагере, из которого невозможен побег, – но Флюссер едва бы одобрил столь демонстративный моральный надрыв. И всё же именно из этой радикальной перспективы мы и должны посмотреть на фотографа Флюссера – чудака с камерой, который, перебегая с места на место в поисках ракурса и нужного света, всё же пытается перехитрить программу своего фотоаппарата, равно как и другую программу – политику редакции издания, в которую он направляет свой снимок.