Ключевая мысль Флюссера состоит, на мой взгляд, в том, что мы живем в мире, где субъективно ощущаем себя более свободными, самостоятельными и активными, тогда как не замечаем, что наши возможности всё более строго ограничиваются программами и метапрограммами. Он не только выносит этот диагноз, но предлагает объяснение механизма того, как и почему это происходит. Эта мысль должна быть помещена в центр современной культурсоциологической теории. В последней присутствует предостаточно критиков гнетущей системы, находящих все больше и больше окружающих нас тюремных стен в аспекте гендера, расы и т. д. Не меньшее число теоретических и эмпирических исследований настаивает на том, что мы живем в эпоху субъективации, эпоху, когда человек, ощущая себя свободным и самостоятельным, фиксируется на своей субъективности, своей эмоциональной жизни и практиках символической презентации своей уникальности другим. Такова, например, концепция «постматериалистического» сдвига ценностей Рональда Инглхарта, теория «общества переживаний» Герхарда Шульца или «общества сингулярностей» Андреаса Реквица. Здесь не место вдаваться в содержательное сопоставление этих концепций с философией культуры Вилема Флюссера. Однако можно уверенно сказать одно: Флюссер видит современное «положение вещей» более комплексно и многогранно, обнаруживая и увязывая между собой как процесс нарастающей субъективации, так и возрастающего «программного» регулирования нашего существования, оставаясь важным собеседником для каждого, кто всё еще пытается понять процесс современности.
В завершение кратко затрону еще одну тему. Флюссер застал, можно сказать, начало современной цифровой эпохи, культура которой с тех пор продолжала стремительно развиваться. Это не помешало ему увидеть проблемы, которые другие философы осознали только сейчас, и распознать их трудность с необычайной прозорливостью [37]. Он не застал, например, появления генеративного искусственного интеллекта, хотя, мне кажется, его эвристическая модель включает множество ключевых проблем, возникающих вместе с новейшими достижениями в этой области, и простирается намного дальше, равно как и другие его интуиции и теоретические выкладки. Однако есть один аспект, в котором он тем не менее представляется излишне пасторальным: это чрезмерный оптимизм от будущих возможностей новых цифровых медиа и средств коммуникации. Тут нечего критиковать, поскольку цифровая коммуникация поначалу воодушевляла многих, но я позволю себе обратить внимание на ряд моментов, поскольку они высвечивают некоторые особенности цифровой эпохи, которые не успел заметить Флюссер.
Во-первых, он был слишком оптимистичен в вопросе о собственности. С одной стороны, он прогностически верно пишет о том, что подтверждают современные исследователи: значение собственности для людей сокращается [38]. И хотя восторженные надежды, возлагаемые на шеринговую экономику, видимо, не вполне оправданны, владение по меньшей мере изменяет свою структуру, сокращаясь в частной сфере и уходя в корпоративную (у шеринговых автомобилей и чартерных яхт, разумеется, есть свои собственники). Флюссер надеялся на что-то вроде цифрового коммунизма: «Ценностью их [фотографий] как вещи можно пренебречь; их ценность в информации, которую они несут на своей поверхности в свободном и репродуцируемом виде. Они провозвестники постиндустриального общества вообще: в них интерес смещается от объекта к информации, а собственность для них – категория непригодная» («О фотографии»). Это, конечно, несбывшаяся утопия: в цифровом мире собственность никуда не исчезла, а лишь колонизировала новые пространства. Достаточно обратить внимание, что интеллектуальная собственность является ключевой категорией для «креативных индустрий», к числу которых во всем мире также относят и всё производство визуальных образов, включая фотографию.