Человек, который решил помешать Шалтиэлю захватить Старый город, нервно шагал взад и вперед по своему кабинету в помещении школы "Рауда". Для Абдаллы Таля, как и для Шалтиэля, эта ночь была решающей. Таль понимал, что противник скоро начнет атаку. Вскоре после десяти часов вечера на Старый город упал первый минометный снаряд. Через десять минут снаряды стали ложиться один за другим. Вскоре на город обрушился такой ураганный огонь, какого Таль еще в жизни не видывал: это явно была прелюдия к атаке. Таль немедленно велел передать на все арабские позиции боевой приказ: "Пусть каждый правоверный будет исполнен решимости выстоять или погибнуть. Мы будем защищать Святой город до последнего человека и до последнего патрона. Отступления не будет".
За последующие три часа на Старый город обрушилось пятьсот артиллерийских снарядов. Для врачей Австрийской монастырской гостиницы это была "ночь в преисподней". Ходячие больные спустились в подвал, лежачих вывезли из палат в коридоры.
Один снаряд попал в санитарную машину, другой поджег дерево в саду перед больницей; сад запылал, и санитары не могли выйти наружу. "Повсюду визжали женщины, — вспоминал впоследствии доктор Хабиб Булос. — По всему городу лежали мертвые, умирающие и легко раненые, но мы не могли до них добраться".
В новом Иерусалиме командующий операцией Цви Синай завершил последний инструктаж перед боем. Атаку предполагалось вести тремя отрядами: сто пятьдесят эцелевцев должны были взять Новые ворота (кодовое название "Париж"), столько же бойцов Лехи — Яффские ворота ("Москва") и основные силы — батальон из пятисот человек под командованием Авраама Зореа, гору Сион ("Берлин"). Командиром одной из атакующих рот был Рабинович; рука у него уже зажила. Когда он инструктировал своих солдат перед атакой, кто-то спросил:
— А что, если мы дойдем до Стены плача и до Храмовой горы? (На Храмовой горе стоят две святыни ислама — мечеть Омара и мечеть "Аль-Акса".) — Мы снимем ботинки и будем сражаться босиком, — ответил Рабинович.
С огромным трудом, под огнем арабов солдаты роты Рабиновича подняли треногу с "конусом" на гору Сион и установили ее рядом со стеной. В это время было уже два часа ночи пришло известие, что эцелевцы завладели "Парижем". Цви Синай по телефону приказал батальону на горе Сион идти в атаку, как только "конус" проделает пролом в стене. Треногу укрепили на нужном расстоянии от стены и присоединили к ней три запала.
— "Конус" готов! — доложил Рабинович. Чудовищный взрыв потряс город, и к небу взметнулся фонтан огня.
— Вперед! — крикнул Авраам Зореа бойцам штурмовой роты. — Я веду батальон следом за вами.
Но когда Зореа ринулся через Армянское кладбище, он вдруг увидел, что от места взрыва навстречу ему бежит растерянный командир штурмовой роты.
— Ничего не понимаю! — закричал он. Такой грохот, и никакого пролома! Только черное пятно на стене.
Нового чуда не произошло. Трубы не прозвучали. Чудесное взрывное устройство, на которое возлагалось столько надежд, оказалось лишь шумной хлопушкой.
Когда об этом сообщили Шалтиэлю, он, как выразился Иешурун Шифф, "постарел на десять лет". Он был так уверен в своем конусе, что не подготовил никакого запасного плана атаки.
Совершенно убитый неожиданной неудачей, Шалтиэль негромко сказал:
— У нас нет выбора. Мы должны выполнить соглашение о прекращении огня.
Цви Синай стал умолять Шалтиэля разрешить ему взять батальон с горы Сион и прорваться в город через захваченные эцелевцами Новые ворота. Но это значило нарушить соглашение о прекращении огня. Шалтиэль положил руку на плечо молодого офицера.
— Приказ ясен, сказал он. — Мы обязаны ему подчиниться.
Чувствуя себя так, словно он только что потерял самое дорогое в жизни, Цви Синай поднял телефонную трубку и приказал своему батальону прекратить огонь в назначенное время.
Небо на востоке посветлело, и канонада сделалась глуше. В Иерусалим начал неуверенно возвращаться мир. Прислушиваясь к затихающим выстрелам, Шалтиэль сказал Шиффу:
— Слава Богу, по крайней мере сегодня уже никто не умрет. Но Старый город нам взять не удалось.
А в это время Абдалла Таль подсчитывал убитых и раненых. Он удержал Старый город, но его радость омрачилась мыслью о том, что "так много людей погибло напрасно".
Последние выстрелы в Иерусалиме прозвучали возле Новых ворот, захваченных бойцами Эцеля. Окруженные, лишенные всякой поддержки, они в конце концов вынуждены были отступить, оставив Старый город Арабскому легиону. От Шейх-Джаррах на севере до Рамат Рахель на юге юрод оказался расколотым на две части. Исполнилось древнее пророчество Исайи: Иерусалим "выпил из длани Господней чашу Его ярости".
Черте, которая пролегла через сердце Иерусалима, предстояло разделять Святой город еще мною лет.
