Но самой уязвимой была большая автострада длиной в семьдесят два километра в центре страны, шедшая на юго — восток. От этой артерии, которая начиналась у побережья и постепенно поднималась на высоту семиста пятидесяти метров над уровнем моря, зависела жизнь ста тысяч мужчин, женщин и детей, составлявших наиболее крупную и значительную еврейскую общину в Палестине — общину Иерусалима, В древности по этому пути двигались караваны, поднимались в Иерусалим иудеи-паломники, здесь проходила "виа марис" (дорога к морскому побережью) римских легионов; по ней брели пилигримы, скакали крестоносцы, сарацины, турки. На каждом придорожном камне лежал отпечаток бурной и кровавой истории этого края. Дорога начиналась в окрестностях Тель-Авива и Яффы и шла через Бейт-Дагон, названный так в честь бога-рыбы филистимлян. Десятью километрами дальше она проходила мимо самой большой в Палестине британской военой базы в Сарафанде (ныне Црифин. — Прим. ред.). А за Сарафандом начиналась территория, заселенная арабами.
Стройный минарет Рамлы возвышался к востоку от автострады.
Город Рамла, основанный в 716 г. арабским завоевателем султаном Сулейманом, потом захваченный крестоносцами Ричарда Львиное Сердце, разрушенный Саладином, снова восстановленный египетскими мамлюками, осажденный Наполеоном, — этот город был первым крупным арабским городом на пути из Тель-Авива в Иерусалим. В течение многих веков здесь укрывались разбойники, грабившие проходившие мимо караваны. Дальше дорога к Иерусалиму шла мимо выжженного солнцем холма, где некогда стоял библейский город Гезер, который фараон Египта дал в приданое своей дочери, выходившей замуж за царя Соломона. Потом автострада извивалась по библейской долине Горек, где родилась Далила и где шакалы Самсона с объятыми пламенем хвостами сожгли урожай филистимлян.
Через виноградники и пшеничные поля иерусалимская дорога выходила в Аялонскую долину, где Иисус Навин некогда остановил солнце. А там, где Аялонская долина кончалась, стояли два символа-антипода, олицетворявшие Палестину 1947 года: ощетинившийся колючей проволокой блокгауз британского полицейского участка, построенный на возвышенности, с которой хорошо просматривались добрых пятнадцать километров дороги, и на холме напротив крытое красной крышей — здание Латрунского монастыря, принадлежавшего ордену траппистов. У подножия спускавшихся террасами монастырских виноградников находились насосная станция, от которой зависело снабжение Иерусалима водой, и развалины старинного постоялого двора.
По обеим сторонам дороги возвышались стройные, величавые сосны, отмечавшие место, где дорога вступала в узкое ущелье и начинала подъем к Иудейским горам; эта зеленая, радующая глаз местность называлась по-арабски Баб-эль-Вад — "врата долины"; через несколько месяцев этому названию предстояло стать для палестинских евреев символом той страшной цены, которую они вынуждены были заплатить за свое государство.
Войдя в Баб-эль-Вад, дорога на протяжении тридцати километров петляла, постепенно поднимаясь вверх; лента асфальта лежала на дне ущелья, а по обе стороны от нее круто уходили вверх почти отвесные, неприступные скалистые откосы, поросшие лесом. Здесь за каждым валуном мог прятаться снайпер, за каждым поворотом могла таиться вражеская засада, из-за каждого деревца мог выскочить атакующий отряд.
Только тогда, когда дорога достигала Иудейских гор, в киббуце Кирьят-Анавим еврей-путешественник мог снова почувствовать себя относительно спокойно. Еще через шесть километров дорога поднималась до своей самой высокой точки.
Отсюда в конце длинного поворота влево виднелись пригороды Иерусалима, обещавшие, наконец, безопасность. По пути верблюжьих караванов, римских колесниц и фанатичных крестоносцев теперь двигались грузовики и автобусы евреев: они везли в Иерусалим все, что требовалось городу, чтобы продолжать жить. Не дать артерии оборваться — было непомерной, почти неразрешимой задачей...
Пока Шахам и Ядин обсуждали будущее города, Иерусалим врачевал раны, оставшиеся после арабского нападения. К началу комендантского часа погромщики ушли, наконец, из торгового центра. Еще недавно процветавшие торговые ряды теперь представляли собою груды обугленных развалин.
Стоя у окна своей квартиры над спасенной им еврейской лавкой. Сами Абуссуан вглядывался в ночь и размышлял о том, что натворили его разбушевавшиеся соотечественники.
Электричество, газ, телефон в квартире больше не работали.
Глаза Сами Абуссуана различали все еще дымящееся пепелище, которое несколько часов часов тому назад было бакалейной лавкой; оттуда всю ночь раздавались резкие, короткие выхлопы, вроде выстрелов: это лопались банки с сардинами.
Сами Абуссуан решил, что с него хватит: нужно как можно скорее переселиться в более безопасное место.
В одном из номеров парижского отеля "Калифорния" на улице Берри было сизо от клубов сигарного дыма. На краю кровати сидел Эхуд Авриэль, в отчаянии сжав руками свой лысый череп.
