Там были тайные агенты французской разведки. Там были ветераны арабских бунтов в Палестине, черкесы, курды, друзы, алауиты, привлеченные больше запахом добычи, чем желанием помолиться в мечети Омара; коммунисты, старавшиеся проникнуть всюду, в том числе и во вновь создаваемую армию; воры, авантюристы, бандиты, гомосексуалисты, сумасшедшие, шарлатаны и мошенники, ненавидевшие англичан, французов, своих собственных правителей и заодно уж и евреев, — все отребье арабского мира, для которого "джихад" был не призывом к оружию, а призывом к грабежу. В кирпичных казармах собралось около шести тысяч человек. К ним примкнули дезертиры из британской армии, беглые немецкие военнопленные, югославские мусульмане, которых Тито приговорил к смерти за службу в вермахте, то есть все те, кому эта война давала возможность скрыться от преследования.
Денег у Освободительной армии катастрофически не хватало.
Арабские государства, которые в Каире были столь щедры на обещания, теперь не очень-то раскошеливались: они давали разве что десятую часть необходимых средств. Аззам Паша, генеральный секретарь Арабской лиги, нередко в один и тот же день писал письма с широковещательными обещаниями обеспечить военный лагерь Катана оружием, снаряжением и довольствием — и одновременно письма арабским правителям, в которых он умолял их выполнить свои обязательства.
Вся эта сирийская сумятица вызывала у очевидцев разные чувства, но никто не определил ее лаконичнее, чем невысокий англичанин, который с вершины холма, находившегося в другой арабской столице, командовал самой боеспособной и профессиональной армией на Ближнем Востоке. Джон Бегот Глабб, или Глабб-паша, командир Арабского легиона, назвал Дамаск "сумасшедшим домом".
Та же проблема, над которой ломал голову генеральный секретарь Арабской лиги в Дамаске, занимала и руководителей Еврейского агентства в Тель-Авиве. В один январский вечер они собрались выслушать отчет своего казначея Элиэзера Каплана. Каплан только что вернулся из поездки по Соединенным Штатам, куда он отправился собирать деньги, — и вернулся практически с пустыми руками. Американские еврейские общины, которые долго были финансовым оплотом сионистского движения, перестали отзываться на бесконечные призывы своих палестинских братьев.
— Настало время, — заявил Каплан, — осознать реальную действительность. В эти критические месяцы, которые нам предстоят, мы ни в коем случае не можем рассчитывать, что Америка даст нам больше пяти миллионов долларов.
Эта цифра как громом поразила собравшихся. Один за другим они оборачивались к приземистому человеку, который с плохо скрываемым нетерпением слушал отчет Каплана. Давид Бен-Гурион лучше чем кто бы то ни было понимал, сколь серьезными могут оказаться последствия того, о чем доложил Каплан. Винтовок и пулеметов, закупленных Эхудом Авриэлем в Праге, было достаточно, чтобы сдержать палестинских арабов, но против танков, артиллерии и авиации, против регулярных армий арабских стран эти ружья и пулеметы были совершенно бессильны, как бы мужественно евреи ни сражались. Бен-Гурион уже составил план оснащения современной армии. Чтобы претворить этот план в жизнь, требовалась сумма в пять-шесть раз большая, чем та, которую назвал Каплан. Резко встав со своего места, Бен-Гурион оглядел собравшихся.
— Каплан и я должны немедленно выехать в Соединенные Штаты, — сказал он. — Мы заставим американцев понять всю серьезность положения.
В этот момент Бен-Гуриона прервал негромкий женский голос.
Это был голос той самой женщины, которая когда-то обрела свою сионистскую веру, собирая пожертвования в Денвере, штат Колорадо.
— То, что вы делаете здесь, я делать не могу, — сказала Голда Меир. — Однако я могу сделать то, что вы собираетесь делать в Америке. Оставайтесь здесь и позвольте мне поехать в Соединенные Штаты собирать деньги.
Лицо Бен-Гуриона побагровело. Он не любил, когда ему противоречили.
— Нет! — сказал он. — Дело настолько важное, что должны поехать мы с Капланом.
Однако другие руководители Еврейского агентства поддержали Голду. И вот через два дня Голда Меир в легком весеннем платье и с дорожной сумкой в руках прилетела в Нью-Йорк.
Был промозглый зимний вечер. Она собиралась в такой спешке, что не успела съездить в Иерусалим и взять свои теплые вещи.
У женщины, которая прилетела в Америку за миллионами, в сумочке лежала одна десятидолларовая бумажка. Когда изумленный таможенный чиновник спросил ее, на что она собирается жить в Америке, Голда ответила:
— У меня здесь семья.
Два дня спустя Голда Меир выступала в Чикаго перед собранием выдающихся членов этой семьи. Это были лидеры Совета еврейских организаций, съехавшиеся из сорока восьми штатов.
Их конференция и приезд Голды Меир в Америку совпали по времени совершенно случайно. И теперь в зале ресторана чикагского отеля перед ней сидело большинство крупнейших финансовых магнатов американского еврейства — те самые люди, к которым она была послана за поддержкой.
