На противоположном конце средиземноморского побережья Палестины, в ливанском порту Сайда, выгрузились восемьсот марокканских добровольцев, прибывших на священную войну против евреев. Их встретил лично Рияд эль Солх, премьер-министр Ливана. Когда торжественная церемония закончилась, человек, убедивший Фарука вступить в войну против палестинских евреев, поспешил в свою столицу и приказал подразделению своей крошечной армии защищать граждан старинного и густонаселенного еврейского квартала Бейрута.
В полном согласии с исторической традицией город омейядских халифов был наиболее воинственной столицей на Ближнем Востоке. Что ни день, по Дамаску парадировала моторизованная бригада. Дабы усилить армию пятью тысячами новобранцев, сирийский парламент выделил ей дополнительно шесть миллионов сирийских фунтов. Эти деньги были собраны на удивление быстро: в стране, столь жаждущей войны, тысячи молодых людей готовы были уплатить любую сумму, лишь бы уклониться от воинской повинности.
После двухдневных дебатов в военном совете Арабской лиги королю Абдалле удалось провалить план, на котором настаивал муфтий, — план провозглашения в Палестине арабского государства, правительством которого стал бы иерусалимский Верховный арабский комитет. Озлобленный Хадж Амин эль Хусейни послал своему благодетелю королю Фаруку поздравительную телеграмму по случаю вступления Египта в войну и отправил тайного эмиссара в штаб египетской армии в Эль-Арише. Он надеялся убедить египетское командование двинуть армию не на Тель-Авив, а на Иерусалим. Хадж Амин жаждал поскорее вернуться в город, где он номинально числился муфтием. Он отлично понимал, что если Святой город будет захвачен его врагом Абдаллой, то его шансы снова водвориться в мечети Аль Акса будут так же ничтожны, как и в том случае, если Иерусалим окажется в руках евреев.
Глабб, в свою очередь, не имел ни малейшего намерения наступать на Тель-Авив. Пределы, до которых он хотел продвигаться, были зафиксированы на палестинских картах 29 ноября 1947 года. Как показывала секретная миссия полковника Голди, Глабб намеревался в точности соблюдать соглашение, заключенное между Эрнестом Бевином и трансиорданским премьер-министром Абу Хода. Он уже отдал своим офицерам-англичанам приказ: ни в коем случае не выходить за пределы территории, предназначенной для палестинского арабского государства. Однако нежелание Глабба ввязываться в войну с евреями противоречило чувствам арабской толпы. На амманских базарах раздавались призывы к настоящей войне, а не к игре.
В Амман прибыла делегация от иерусалимских арабов. Проглотив свою гордость, последователи муфтия явились к Абдалле со смиренной мольбой об оружии. Смущенные лидеры иерусалимских арабов говорили Абдалле о том, что их арсеналы истощены и что потеря Иерусалима будет страшным ударом по арабскому делу. Монарх слушал со скрытым удовлетворением. Ему не нужно было напоминать о том, какое значение имеет Иерусалим.
Абдалла и сам смотрел на этот город с вожделением. Но он не мог скрыть своего презрения к людям, унижавшимся перед ним.
Повернувшись к казначею Верховного арабского комитета, Абдалла спросил:
— Раньше ты собирал деньги для головорезов муфтия, а теперь настолько обнаглел, что приходишь сюда и просишь денег у меня?
Иерусалимцы снова стали говорить о том, как мало у них оружия.
— Боеприпасы у нас на исходе, — умоляли они. — Нам придется защищать город камнями.
— Ну что ж! — холодно ответил король. — Бросайте камни и умирайте.
В ста километрах от Аммана к контрольно-пропускному пункту Арабского легиона подъехал черный автомобиль. Часовой заглянул в машину и увидел на заднем сиденье грузную, закутанную в вуаль женщину, а рядом с ней — мужчину в черной каракулевой шапке. Водитель наклонился к часовому и прошептал одно только слово:
— Зурбати.
Это был не пароль, а фамилия — фамилия водителя, неграмотного иракского курда, который сумел стать самым доверенным слугой короля Абдаллы. Часовой вытянулся, отдал честь и махнул рукой, показывая, что путь свободен.
За три часа пути до Аммана черный автомобиль останавливался десять раз, и каждый раз произнесенное шепотом слово "Зурбати" открывало ему дорогу. Женщина под вуалью молчала, вглядываясь в моторизованные части, двигавшиеся в противоположном направлении — к Иордану. В Аммане черный автомобиль остановился у красивого каменного особняка над обрывом, спускавшимся к вади; по другую сторону вади высился дворец короля Трансиордании. Женщину и ее спутника провели в изящно обставленную гостиную, и пока они прихлебывали предложенный им ароматный чай, в дверях показалась фигура человека, ради встречи с которым оба они прибыли в Амман.
Женщина поднялась и приветствовала короля Трансиордании одним словом:
— Шалом!
