Голда Меир приехала на встречу с Абдаллой, с риском для жизни надеясь найти путь к тому, что они выразили в произнесенных ими приветственных словах "шалом" — на иврите, "салам" — по-арабски. Женщина, которая когда-то прилетела в Нью-Йорк с десятью долларами, а улетела с пятьюдесятью миллионами, теперь явилась к Абдалле, чтобы попытаться получить нечто более ценное, чем все сионистские фонды в мире, — обещание, что Арабский легион не вступит в войну.
Принимая во внимание истинные намерения Абдаллы и Глабба, это казалось не таким уж трудным делом. Однако с тех пор, как Глабб послал полковника Голди с секретным поручением к командованию Хаганы, многое изменилось. Арабские правители настолько втянули Абдаллу в свои планы, что нужно было сменить тактику. И он отправил тайное послание к еврейским лидерам с просьбой о некоторых уступках с их стороны — уступках, которые позволили бы ему убедить своих собратьев, что арабам выгоднее идти путем мира, а не войны. И вот бедуинский эмир, числивший свою родословную от самого пророка, и дочь киевского плотника начали свою последнюю беседу в попытке предотвратить столкновение двух родственных народов, к которым они принадлежали.
Король изложил, какой уступки он просит от евреев.
— Повремените с провозглашением своего государства, — сказал он. — Пусть Палестина пока останется объединенной, евреи будут иметь автономию в своих районах, а делами страны станет управлять объединенный парламент, в котором евреи и арабы получат равное количество мест. Я хочу мира, но если это предложение не будет принято, то война неминуема.
— Это предложение неприемлемо, — ответила Голда. — Палестинские евреи искренне хотят мира с арабами, но не ценой отказа от самой сокровенной своей мечты — иметь собственную страну. Если можно вернуться к вопросу об аннексии Трансиорданией части Палестины — вопросу, который Ваше Величество подняло во время нашего ноябрьского разговора, — то между нами возможно взаимопонимание.
Еврейское государство готово уважать границы, установленные Организацией Объединенных Наций, пока царит мир. Однако если разразится война, мы будем сражаться до тех пор, пока у нас будут силы, а силы наши за минувшие месяцы неизмеримо возросли.
— Понимаю, — сказал Абдалла. — Конечно, евреи вынуждены защищаться. Однако за последнее время положение совершенно изменилось. Деир-Ясин воспламенил арабский народ. Раньше я был один, — добавил Абдалла, — теперь я один из пяти. И я больше не могу принимать решений единолично.
Голда и ее спутник, блестящий востоковед Эзра Данин, тактично напомнили королю, что евреи — его единственные истинные друзья.
— Знаю, — ответил Абдалла. — У меня нет иллюзий. Я всем сердцем верю, что божественное провидение вернуло вас, семитский народ, скитавшийся в изгнании на чужбине, на древнюю родину и что вы будете способствовать процветанию семитского Востока, который нуждается в ваших знаниях и предприимчивости. Однако, — добавил он, — положение сейчас трудное. Имейте терпение.
— Еврейский народ, — мягко заметила Голда, — терпел две тысячи лет. Но теперь настал наш час обрести свою землю, и этот час нельзя отсрочить. Если мы не сумеем достичь взаимопонимания и Ваше Величество хочет войны, то боюсь, война начнется. Мы уверены в победе. И, возможно, после войны мы встретимся снова как представители двух суверенных государств.
— Мне очень жаль, что прольется кровь, — сказал король. — Я тоже надеюсь, что мы встретимся вновь и что отношения между нами не прервутся.
Так закончился разговор, который мог бы предотвратить войну между евреями и арабами. У порога Данин остановился и обернулся к Абдалле.
— Ваше Величество, — сказал он, остерегайтесь ходить в мечеть среди толпы и позволять целовать край Вашей одежды. В Вас могут выстрелить.
— Хабиби, друг мой, — ответил Абдалла, — я рожден свободным человеком и бедуином. Я не могу отказаться от обычаев своих отцов и стать пленником собственной стражи.
Все трое пожали друг другу руки. Последним, что увидел уходя Данин, была стройная фигура короля, который стоял на лестнице в белом одеянии и тюрбане и махал им на прощание рукой.
Давид Бен-Гурион напряженно вглядывался в лица девяти человек, сидящих перед ним в здании правления Еврейского национального фонда в Тель-Авиве — членов национального Совета, созданного Бен-Гурионом взамен исполнительных органов Еврейского агентства. Из тринадцати членов Совета трое отсутствовали. Лидерам сионистского движения предстояло сейчас решить, будет или не будет провозглашено суверенное Еврейское государство.
Тяжесть столь ответственного решения легла на плечи именно этих людей по разным причинам. Трое из членов Национального совета были раввинами — выразителями религиозного сознания тех людей, чья привязанность к земле Израиля была проявлением их верности духовному наследию еврейства.
